Глава 74. С видом на звёзды
День 145. Уровень пятый. Бар у обзорных площадок
Халкес сидел у стойки, медленно поворачивая в пальцах бокал. Зеленоватая жидкость отражала свет декоративных ламп, придавая напитку особый шарм. Он обернулся на смех — где-то там, у обзорных окон, собралась большая группа. Среди них были работники зоопарка, несколько его техников, пара медиков и даже двое учёных. Всех их объединило то, что ещё несколько дней назад казалось несбыточной мечтой.
Здесь находилось около пяти сотен человек, но большая часть разместилась ближе к обзорному окну, там, где открывался необычный вид на звёзды, дарящий необъятную глубину под вкус сладкого напитка. Халкес улыбнулся — все они жили на корабле, не задумываясь о завтрашнем дне, беря максимум из сегодняшнего. Счастье в неведении дарило им душевное спокойствие.
Тупая боль в спине и тяжёлая усталость вернули мужчину в реальность. Рядом сидел другой посетитель и о чём-то весело говорил с барменом. Халкес поставил локти на тёплое дерево стойки, разгружая поясницу, после чего провёл большим пальцем по краю бокала — край был чуть шершавым, его собственная работа. Три дня назад он сомневался, что из этой тонны песка они успеют произвести что-либо приличное, но точные записи технологии и мотивированные помощники сделали это возможным.
Где-то под потолком плыла тихая музыка, что-то спокойное, без слов, не мешавшее говорить, и свет держали приглушённым — ровно настолько, чтобы всё было видно, но чтобы лица за столами тонули в мягком полумраке. На полочках за стойкой стояло несколько бутылок разной формы и размера. И хотя сейчас было представлено всего три вида напитков, бармены с помощью зеркал умудрились создать эффект, будто там богатство выбора.
— Ты заметил, — сказал он Делтану, кивнув в сторону окон, и сделал маленький глоток, — как они расселись?
Делтан обернулся не сразу — мимо как раз прошёл работник с подносом, и Халкесу пришлось чуть втянуть локти.
— А что с ними не так?
— Ничего. Просто гляди: большая часть набилась ближе к обзорным окнам, к звёздам, и лишь некоторые предпочли смотреть на украшение барной витрины. — Халкес поставил бокал и провёл пальцем по ободку. — Для одних эти звёзды — жизнь. А для других — напоминание о сделанном выборе.
— С каких пор ты стал меланхоликом? — Делтан фыркнул и поднял бокал. — Мне вот не только на свои грядки, но и на звёзды уже сил нет смотреть.
С другой стороны стойки возился крупный, седеющий человек со взглядом, который как бы намекал, что у тебя заказ на лице написан. Такие подходят, смотрят и наливают, а ты потом понимаешь, что хотел именно этого. Он поставил перед Делтаном кувшинчик и тут же повёл глазами в сторону — двое работников подошли с заказами, он коротко кивнул им, бросил пару слов про склад и снова повернулся к стойке.
— Извините. Первые дни, всё ещё притираемся, — сказал он. — Четверо за стойкой, смены по пять часов, а народ всё идёт и идёт.
— Три сорта за такой срок — это вы хорошо успели, — заметил Халкес.
— Пока три, но работаем над ассортиментом. — Ворак чуть оживился, как всякий хозяин, которого спросили о деле. — Хеука, это наша, сельхийская. Колей, тоже из дома. И Субн, конгурский. С Хеуки и начали, она проще в готовке. Вкус необычный, первый глоток чуть терпкий — а потом аромат расцветает во рту множеством красок, и выдыхать жаль. И ни головы наутро, ни дурноты. Начальство одобрило её даже для подростков, считай, детская.
— Детская, — фыркнул Делтан. — А на Альтарии я её только через чёрный рынок и доставал. Сельха свою Хеуку за границу толком не пускала, вот и брали из-под полы, втридорога.
— Тут многие так говорят. — Ворак протёр стойку, мимоходом махнул кому-то в зале ладонью — мол, сейчас подойду, — и не сбился. — Знаешь, нас восемь было. Восемь барменов, со всех концов. Сидели, вспоминали, кто где работал, и поняли, что больше всего скучаем не по деньгам и не по огням. По вот этому. — Он обвёл рукой зал, на секунду задержав её на смеющемся столе у окна. — Чтобы люди сидели, говорили, чтобы кто-то наливал. Ну и затеяли. Тихо, сами. Подтянули техника, пару химиков, фермеров, логистов. Боялись, если в открытую попросим — нас прикроют.
— Ну вы и чудики, честное слово, — заметил Халкес. — На корабле такой бардак, а вы втихую такое провернули. Благо Пророки перетянули весь фокус на себя, вот на вас злости и не осталось.
Ворак искренне рассмеялся и развёл руками.
— Это, — он гордо показал на витрину, — универсальный язык Альтарии, понятный и знакомый всем. Мы лишь напомнили о нём, пока Хранители Памяти куют свой новый язык с нуля. По шее нам, конечно, дали, но упирались чисто формально, пока Вовальд не выдал добро на набор. Я думал, придёт десяток желающих. Пришла очередь на несколько тысяч. Профессионалы, кто в жизни за стойкой не стоял, просто любители — все хотят хоть чем-то полезным себя занять. Я лично отобрал две сотни. И за несколько дней мы развернулись так, как на Альтарии за год бы не вышло.
Делтан злобно улыбнулся и подался к стойке.
— Вот ты только святошу из себя не строй. За это, между прочим, всю вашу банду судить надо.
Ворак изобразил театральную обеспокоенность.
— По какой статье?
— Хищение и присвоение общественной собственности в особо крупных размерах. — Делтан ткнул пальцем в кувшинчик и сделал выжидательную паузу. — Вы у меня сырьё таскали. Пока я ферму ращу, отчитываюсь за каждый кочан, вы там по-тихому хеуку гоните и мне ни глотка. Короче, организованная преступная группа, которую сегодня восхваляют как героев.
— Так если бы делились, ты бы у нас всё отобрал, — невозмутимо ответил Ворак, закатив глаза. — Мы, можно сказать на твоём языке, прощупывали почву.
Халкес позволил себе усмешку. Делтан же поднял бокал повыше и вдруг сделался серьёзнее, чем хотел.
— Ладно. Тогда вот за что выпью. — Он поглядел на зеленоватую жидкость в стекле. — Мы покинули нашу планету, но корабль дал нам почву под ногами. Да такую, что даже учёные не в силах объяснить. Урожайность столь высокая, что мне впору не агрономом быть, а апостолом корабля. Дай ему здоровья, если у него оно есть.
— За корабль, — подхватил Ворак, и они выпили.
Халкес выпил вместе с ними и ничего не сказал. Про урожаи Делтана он слышал и раньше — рост втрое, вчетверо против нормы, и никто не понимал почему. Делтан сам бегал к Марков, просил исследовать почву, но та отмахнулась: занята Песчаным сектором и Погружением, оборудование специфическое, а гарантий, что разгадают, никаких — репутацией рисковать не хотела. Так и осталось: растёт чудом, едим чудо, спасибо чуду. Халкес отметил это про себя и отпустил. Сегодня выходной.
— Бокалы-то как тебе? — спросил он у Ворака, чтобы сменить мысль.
— О, бокалы. — Лицо бармена потеплело. — Бокалы спасли мне открытие. Без них мы бы наливали в пластиковые стаканы многоразового использования. Не бар, а нелепая шутка, праздник на детском утреннике. А так — вон, гляди, люди смотрят сквозь стекло на звёзды. Это уже не пойло из ведра, это заведение. Другой уровень, душа радуется.
Он на секунду прислушался к плывущей под потолком мелодии и хмыкнул.
— А музыку слышишь? Думаешь, само собой завелось? Мы с Маркусом из-за неё три часа собачились. Он мне тащит что погромче, поярче, привык людей заводить, а я ему — у меня бар, а не танцпол, людям говорить надо, а не перекрикивать. Сошлись на тихом. Набрали больше сотни мелодий, все спокойные, без слов, чтоб фоном текли и не лезли в разговор. И свет приглушили заодно. Человек, когда полумрак и музыка тихая, и сам говорит тише, и уходит довольным и расслабленным.
— Привлекали психологов, социологов? — уточнил Халкес.
— Да на что мне эти мозгоправы и опрошайки? — Ворак развёл руками. — Тридцать пять лет за стойкой. Кое-что про людей понял. А эти декоративные направляющие для бокалов под витриной — вообще мечта. За них твоим ребятам отдельное спасибо. Идея — золото.
— Насчёт бокалов вообще отдельная история, — усмехнулся Халкес. — Песок Нарвила выделила, тонну, из Песчаного сектора. Печи до тысячи семисот разогнали, благо с электричеством на корабле перебоев не бывает. Форму вы с ребятами сами выбрали, я её в шаблон загнал. А вот дальше пришлось повозиться. Песок ведёт себя не как наш, альтарийский. Полдня бились, пока добились прозрачности, всё мутил и мутил. Странный он.
Фраза о странности песка, сказанная как бы между прочим, снова почти затянула инженера в размышление об аномальности явления, но он быстро отмахнулся от него — в свой выходной день.
— И ведь сделали, — подхватил Ворак с довольной гордостью. — Две сотни уже есть, и заказ ещё на пару тысяч. Каждый бережём как зеницу ока.
Двадцать техников, вспомнил Халкес, и почти три дня без сна. Печи, формы, отбраковка, снова печи. Команда валилась с ног, и сегодня он отправил всех отдыхать, а сам пришёл сюда — не столько выпить, сколько посмотреть, держит ли стекло, не идёт ли трещинами под напитком и теплом. И оно не подвело. Стекло держало.
Халкес не заметил, как кто-то подошёл и хлопнул его по плечу. Человек опустился на соседний табурет, придвинул бокал и оглядел стойку с насмешливым прищуром.
— Нет, ну хорошо быть главным инженером, — протянул он. — Корабль летит неизвестно куда, а он сидит в баре и попивает.
Халкес закатил глаза.
— У нас важный этап производства. Проводим органолептическую оценку ингредиентов и фактуры, собираем обратную связь.
— О как, — Тарен даже потерял дар речи от того, насколько можно быть бессовестным.
— Три дня. Двадцать человек, три дня почти без сна, чтобы вот это, — Халкес постучал ногтем по бокалу, — не лопнуло у тебя в руке. Сегодня у всех первый выходной. В том числе у меня.
— А в чём секрет такого необычного цвета? — Тарен, пропустив всё это мимо ушей, всматривался в бокал, который только что поставил перед ним бармен. Он качнул жидкость, поднёс к носу и честно сознался: — Понятия не имею, что за фрукт.
— Так это и не фрукт, — рассмеялся Делтан. — Среди ингредиентов есть настоящее сокровище Сельхи, лекарственная трава, что произрастала только в их широтах. Мне пришлось неслабо попотеть, пока Фильсия согласилась выделить часть из запасов, — её ведь и в фармакологии используют.
Тарен откинулся, поглядел в сторону входа. Халкес проследил за его взглядом: у дверей стоял с десяток солдат, и один из работников проверял что-то на планшете, прежде чем пропустить очередного гостя. Чуть в стороне двое военных негромко, но твёрдо выпроваживали из очереди мужчину, который порывался спорить.
— Целый день одно и то же, — заметил Халкес.
— Фейс-контроль, — усмехнулся Тарен. — Сюда не каждого пускают.
— А насколько жёсткие критерии? — спросил Делтан.
— Одни работают, вносят вклад в общее дело, другие делают проблемы. Вот только у большого брата Вульхаса кругом свои люди. Каждая проблема фиксируется, идёт в отчёт, вносится в личное дело. А дальше солдату достаточно открыть профиль на планшете — и всё как на ладони. Да и умники находятся, кто второй раз за день норовит войти, — таких тоже разворачивают. Квота, однако. Поэтому тут сейчас от силы семьсот человек, а мест полторы тысячи. Половина зала пустует не потому, что народ не хочет. Просто не всех зовут.
— Логично, — пожал плечами Делтан. — Награда за то, что ведёшь себя по-людски.
— Логично, — согласился Тарен и отпил ещё.
К стойке подошла молоденькая работница в простом домашнем платье, что-то тихо спросила, и Ворак, кивнув, бросил ей пару слов про дальний столик. Она ушла, а он проводил её взглядом и вздохнул.
— Вот вид бы им придать. Заказал я спецовки, строгие, чтобы всё чин по чину, двести комплектов. Так их в очередь поставили, а очередь на швейные мощности расписана на месяцы вперёд. И знаешь, какой приоритет дали? Низкий. Бар, говорят, не первая необходимость, перебьётесь. Так что мои ребята ещё долго будут разливать в том, в чём из дома вышли. Хоть бы передники одинаковые подкинули, и то радость.
— А люди сюда не на фартуки твои смотреть приходят, — отозвался Тарен. — Может, когда-нибудь это и станет важным. Но точно не в ближайшее время.
— Дойдёт и до тебя очередь, — сказал Делтан.
— Когда-нибудь, — буркнул Ворак и отошёл к дальнему краю стойки, где его уже ждали с заказом.
Тарен обвёл взглядом гудящий зал, довольные лица, звёзды за дальним стеклом и качнул бокалом, будто взвешивая в нём что-то помимо хеуки.
— Вот смотрю я на всё это и думаю, — проговорил он с ленивой досадой человека, которому захотелось поворчать на начальство. — УНК разрешили этот бар, чтобы разрядить обстановку. И сами не понимают, что тем самым теряют контроль.
Он сделал неспешный глоток и проводил взглядом шумную компанию, что поднялась из-за столика у окна и потянулась к выходу, освобождая место следующим.
— Казалось бы, кнут и пряник, всё по уму. Вот только на деле это ключ к радикализации. Тех, кого сюда пускают, гладят по головке. А те, кого развернули на входе, становятся злее. Чувствуют себя изгоями. И с каждым разом — злее. — Он хмыкнул и приподнял бокал. — Ну вот не понимаю я логику УНК. Ваше здоровье.
Халкес поднёс бокал к губам и не ответил.
У входа в этот момент разворачивали ещё одного. Халкес видел через весь зал, как мужчина что-то доказывал, разводил руками, а солдат лишь покачал головой и показал на планшет. Мужчина постоял секунду, опустил плечи и ушёл в коридор, в темноту за дверью, к тем, кого не позвали. Новый изгой. Новая неучтённая переменная в сложном уравнении выживания.
Внешне у Халкеса ничего не дрогнуло. Он перевёл взгляд обратно в зал, на смеющихся у окна, на пустые столы за их спинами, на солдат у двери с планшетами, с доступом к тому, что многие хотели бы спрятать. И где-то под усталостью трёх бессонных суток тихо, без слов, легла мысль, которую он не стал произносить и не забудет: зоны, куда пускают по допуску, не укрепляют власть. Они режут людей на тех, кто внутри, и тех, кто снаружи. И уже сейчас этот разрыв копит между ними незримую разницу потенциалов, социальное напряжение, которому рано или поздно нужен будет выход.
Он отпил и поставил бокал на стойку. Послевкусие хеуки и правда было приятным.
День 145. Уровень четвёртый. Отделение специальной терапии
Кабинет заведующей был тесным и заваленным папками так, что казалось — ещё немного, и они поползут со стола на пол. Шексиль опустился в кресло напротив, и спина отозвалась тупой болью после долгого дня. Он сразу почувствовал, что разговор будет не из приятных. Алан Найри, женщина пятидесяти пяти лет с усталым, но твёрдым лицом, сидела прямо, и пальцы её правой руки нервно перебирали край бумаги. Она не стала ходить вокруг да около.
— Профессор, я прошу убрать надзирателей из отделения. Хотя бы из палат. Они пугают моих людей.
— Расскажите, — спокойно сказал Шексиль, доставая из портфеля папку и привычным движением раскрывая её на колене.
— А что рассказывать? — Алан отложила бумагу и развела руками. — Сидят в палатах, молчат, смотрят. Мои медсёстры боятся к пациенту лишний раз подойти. Один из них вчера так глянул на санитарку, что она потом полчаса не могла собраться. А пациент привязан к кровати. Куда он денется? Зачем над ним этот конвой?
Шексиль вздохнул и снял очки.
— Понимаю вас. Но давайте по существу. Уберём надзирателей — и ОРС переключит внимание на ваших же людей. Начнут проверять каждого: не завёлся ли среди медсестёр тот, кто однажды по доброте душевной расстегнёт ремни. Вашему персоналу станет хуже, не лучше, только следить будут уже за ними.
Алан нахмурилась, но промолчала.
— И есть вторая сторона, — добавил он тише. — Альтернатива надзирателю в кресле — это перевод пациента обратно в ОРС, под их полный надзор. И вот эта мысль мне не нравится куда больше. Там насилие — норма, а не исключение.
— Нет, — быстро сказала Алан. — Туда нельзя. Там его доломают.
— Вот и я о том же.
Она хотела что-то ответить, но в дверь постучали — коротко, нервно. Алан выпрямилась.
— Войдите.
Дверь приоткрылась, и в проёме показалась медсестра. Лицо у неё было такое, что Шексиль отложил ручку ещё до того, как она заговорила.
— Профессор. Морф Вакалис пришёл в себя. Он зовёт вас.
На секунду в кабинете повисла тишина. Потом Алан резко встала, а Шексиль поднялся следом — не сразу, тяжело, будто слова медсестры легли ему на плечи лишним грузом.
В палату они вошли быстрым шагом. У самой двери, в кресле, сидел надзиратель ОРС — крупный, в тёмной форме, с книгой в руках. Он лениво поднял глаза, скользнул взглядом по вошедшим, убедился, что это всего лишь врачи, и вернулся к чтению, перевернув страницу.
Морф лежал на кровати у дальней стены, и ремни мягко, но надёжно держали его поперёк груди и запястий. Шексиль подошёл и наклонился.
— Морф. Вы меня слышите?
Тот открыл глаза, резко, будто его дёрнули из глубины, и сразу рванулся встать. Ремни натянулись и вернули его обратно. Морф перевёл взгляд на профессора и заговорил — быстро, взахлёб, слова обгоняли друг друга и налезали одно на другое, будто внутри прорвало плотину и всё, что в нём копилось, хлынуло разом. Это была не паника. Его просто переполняло, и он не знал, с чего начать. Шексиль поднял ладонь.
— Тише. Тише. Я никуда не ухожу. Дышите и слушайте меня. Сначала вы успокоитесь, потом мы поговорим.
Морф сглотнул, кивнул и опустился обратно на подушку. Грудь его ходила ходуном, но он держал себя.
— Хорошо, — Шексиль сел на табурет у кровати, раскрыл папку, достал ручку. — Вы помните, кто вы?
— Морф Вакалис, — выговорил тот хрипло, но ясно. — Помню. Конечно помню.
— Хорошо. Вы помните эксперимент?
Глаза Морфа расширились. Он снова затараторил, и голос зазвенел — но не от страха, а от возбуждения, будто вопрос разом поднял в нём всё, что он так рвался выложить. Шексиль мягко, но настойчиво остановил его.
— Морф. Только на мои вопросы. По одному. Вы помните эксперимент?
Тот закрыл глаза, собираясь.
— Помню. Я проснулся. Помылся, поел. Были какие-то процедуры. Потом нас привели в странный сектор. Меня посадили в прибор. Сказали нажать на светящийся символ, и я нажал, и...
Он замолчал. Просто остановился, глядя в потолок, будто строка оборвалась на середине. Шексиль подождал, занеся ручку над бумагой, потом щёлкнул пальцами перед его лицом. Морф моргнул и продолжил как ни в чём не бывало, не заметив провала.
— И я оказался на дереве. Чужой мир, чужое небо, чужая планета. Всё чужое. И я был не я.
Он помолчал, подбирая слова.
— Я был обезьяной.
В кресле у двери надзиратель хмыкнул, не отрываясь от книги. Морф смутился, осёкся, но Шексиль наклонился ближе.
— Продолжайте. Не обращайте внимания. Что было дальше?
— Я лазал по деревьям. Прыгал с ветки на ветку, легко, будто всю жизнь так жил. Ел какие-то фрукты, и я их чувствовал на вкус, по-настоящему. — Морф говорил всё ровнее, проваливаясь в воспоминание, и пальцы его медленно сжимались и разжимались на простыне, будто всё ещё цеплялись за кору. — А потом был шум. Далеко, но я услышал его всем телом. Птицы поднялись в небо разом, и я понял кожей — надо бежать. И я побежал.
Шексиль писал, но смотрел не в бумагу, а на руки Морфа, на его дыхание, на то, как под кожей у горла билась жилка.
— Оно приближалось быстрее, чем я мог двигаться. Я скакал изо всех сил, но начал уставать, а оно всё ближе. — Морф дёрнулся, и ремень на груди натянулся; дыхание сбилось, участилось, будто он и сейчас бежал. — Что-то пролетело совсем рядом, ударило меня по ноге, я чуть не сорвался. Вокруг были другие, такие же, как я, и они тоже бежали, спасались.
Он сделал паузу, тяжело сглотнул, и Шексиль не торопил.
— Впереди лес кончался. Дальше шёл обрыв, а что внизу — не видно, всё в тумане. И тут что-то ударило в ветку рядом со мной. Она сломалась и хлестнула меня по голове. Я хотел бежать, а сам падал, и ничего не мог сделать, всё расплывалось. — Голос Морфа сел почти до шёпота. — Что-то подошло к моему телу. Я не разглядел, в глазах плыло, одни смазанные пятна. А потом острое вошло мне в грудь. — Его рука непроизвольно потянулась к груди, но ремень удержал её на полпути. — И темнота.
В палате было тихо. Даже надзиратель перестал шуршать страницами.
— А дальше? — спросил Шексиль.
— А дальше ничего. — Морф моргнул, возвращаясь в палату. — Не помню ни вчера, ничего. Как сюда попал — не знаю. Сегодня открыл глаза и сразу стал звать вас.
Шексиль дописал, поставил точку и какое-то время молчал, глядя в свои записи. Потом повернулся к Алан и заговорил тихо, чтобы не тревожить пациента.
— Он здесь уже несколько дней. Что именно он видел и почему чувствовал это так достоверно — мы пока объяснить не можем. Но физически он здоров, никаких повреждений. — Шексиль помедлил, подбирая слова попроще. — Его мозг столкнулся с нагрузкой, которую психика не смогла переработать. И, чтобы не выгореть до основания, не разрушиться необратимо, она сделала единственное, что могла, — отключила сознание. Полностью. Погрузила его в защитный сон, близкий к коме. Это был предохранитель. Он спас ему рассудок.
Алан медленно кивнула, не сводя глаз с привязанного человека.
Шексилю отчаянно хотелось расспросить дальше — каждая деталь этого случая была дверью в то, чего никто на корабле не понимал. Но настаивать он не имел права и потому закрыл папку, наклонившись к Морфу почти по-дружески.
— Вы хорошо держитесь. Скажите мне одно, и на сегодня хватит. Чего бы вам хотелось сейчас больше всего?
Что-то изменилось в лице Морфа. Паника, бившаяся в нём минуту назад, ушла, и на её место проступило другое — он будто заново переживал то, о чём только что рассказывал, и это его не пугало. Глаза заблестели, дыхание участилось, по губам скользнула тень улыбки, которую он тут же придавил, спохватившись. Он явно хотел казаться спокойным и не сумел.
— Пожалуйста, — проговорил он, и в голосе, как он ни старался, прорвалось живое, жадное нетерпение. — Позвольте мне попасть туда ещё раз.