Глава 75. Битва Титанов. Часть 1
День 147. Конференц-зал УНК
Вовальд вышел из своего кабинета и двинулся по коридору к конференц-залу, который забронировал ещё неделю назад. Планшет в кармане то и дело вздрагивал, выбрасывая очередное оповещение, и Вовальд машинально вытаскивал его, скашивал глаз на экран и убирал обратно — рефлекс человека, которого дёргают сотню раз в день.
«Запрос на размещение запасов комбикорма для зоопарка. Имеющихся площадей недостаточно, животные размножаются быстрее, чем планировалось». Вовальд тяжело вздохнул. Звери не спрашивали разрешения у логистики. Им вынь да положь место, и желательно вчера.
Он прошёл ещё немного, и планшет вздрогнул дважды подряд. Запрос от Хранителей Памяти Вовальд проглядел почти с интересом — они просили выделить помещение под литературный клуб. Новому языку не было ещё и пятидесяти дней, а на нём уже не только говорили — на нём писали, и тем, кто писал, понадобилась сцена, чтобы читать свои сочинения вслух.
Вовальд хмыкнул. Когда-нибудь он разберётся, что у них там за литература на языке, который доучивают на ходу, но сегодня у него были заботы поважнее. До Хранителей Памяти ему дела не было, пока они не создавали проблем, — а старика Деламара он уважал, и ради его школ и языка однажды нашёл бы время даже на эту затею.
А вот следующий заставил его остановиться. «Запрос на проведение организованного собрания. Тема: любители Хеуки против любителей Субна». Вовальд перечитал, убедился, что не показалось. Люди и правда хотели, чтобы им официально выделили помещение, где они смогут выяснить, чей напиток лучше. Судя по приписке, до этого они дважды пытались сойтись стихийно — один раз в техническом коридоре, другой на обзорной площадке, — и оба раза солдаты разогнали их как несанкционированный форум. Теперь они шли законным путём, серьёзные, как на переговоры о судьбе корабля.
Вовальд сунул планшет обратно в карман и пошёл дальше. За двадцать лет на заводе он повидал всякое, но даже там люди не спорили о том, что вкуснее, с таким религиозным жаром.
Раньше, в первые сто дней, всё было проще. Вопрос стоял один: выжить. Никто не клянчил помещений под клубы по интересам и склады для комбикорма. А теперь, когда жизнь устоялась, на него сыпались сотни запросов в день, и каждому нужно было место. Место, которого у Вовальда не было. Вернее, было — но он не знал, сколько, и где, и можно ли его вообще занимать. Ради этого он и собрал сегодняшнее совещание.
Конференц-зал встретил его приглушённым светом и негромким гудением проектора. У дальней стены техник возился с кабелем, присев на корточки, а рядом стояла Ифравер и смотрела на пробное изображение, проступившее на большом экране, — какую-то схему в сетке координат. Она была собранна и спокойна, седые коротко стриженные волосы аккуратно убраны, и весь её вид говорил, что к докладу она готовилась обстоятельно.
Вовальд кивнул ей в знак приветствия. Ифравер кивнула в ответ, не отрываясь от экрана, и что-то тихо сказала технику; тот подкрутил настройку, и схема стала резче. Вовальд прошёл вдоль ряда кресел и выбрал место с краю, откуда было удобно видеть и экран, и тех, кто будет сидеть за столом. Он любил видеть лица. По лицам читалось больше, чем по словам, — этому завод тоже научил.
Участники подтягивались по одному. Профессор Марена вошла стремительно, с папкой под мышкой и кипой распечаток, увидела Ифравер и просияла. Они обнялись, как старые подруги, что не виделись неделю, хотя Вовальд знал, что эти двое последние полтора месяца торчали в одной лаборатории бок о бок. Марена что-то сказала, Ифравер коротко улыбнулась в ответ — но Вовальд успел заметить, как у обеих на долю секунды напряглись уголки губ, словно за тёплыми словами уже лежало что-то, о чём они спорили только что и не доспорили.
За ней потянулись остальные, и зал наполнился тем тёплым гулом, какой бывает у людей, которые рады друг друга видеть. Профессор Велира, седая и грузная, обняла Марену, и обе тут же о чём-то громко рассмеялись. Криптограф Карвелл и связист Кейран вошли вместе, на ходу дорисовывая друг другу что-то пальцем в воздухе, явно не закончив старый спор. Математик Нахор пожал руку всем подряд, никого не пропустив. Инженер Делмар хлопнул Кейрана по плечу, обнял Велиру, перекинулся словом с Мареной — он словно был в дружбе разом со всеми и ни к кому в особенности не примыкал. Вовальд смотрел на это сердечное столпотворение и думал, что учёные похожи на голубей: где крошки — туда и стая, а крошки у них — споры.
Рассаживались они так же шумно, как входили. Велира первым делом раскинула свои распечатки на два кресла разом, застолбив территорию, словно собиралась провести здесь не час, а неделю. Нахор по привычке плюхнулся в кресло у прохода и тут же был согнан с него беззлобной шуткой — оказалось, это «всегда было место Делмара», хотя никаких табличек на креслах отродясь не водилось. Карвелл и Кейран сели через ряд друг от друга и продолжили начатый в коридоре спор вполголоса, перебрасываясь репликами над головами соседей, пока кто-то не шикнул на них.
Следом появилась Марков — собранная, с тем усталым спокойствием человека, который давно научился разнимать чужие разговоры. Она кивнула всем разом и тут же занялась делом, сверяя что-то в своём планшете.
Грейн и Нарвила вошли вместе и почти не глядя на учёных. Грейн коротко пожал руку Вовальду и сел рядом, прямой, как на смотру. Нарвила опустилась в кресло с другой стороны, оглядела зал, разложенные распечатки, проектор — и едва слышно вздохнула, как человек, который уже понял, что лёгкого вечера не будет. Последним проскользнул координатор Риал из научного блока, худощавый, в строгом костюме, с неизменным планшетом; он молча устроился ближе к экрану, готовый при случае подкрепить любую сторону цифрой.
Вовальд оглядел собравшихся, положил планшет на колено экраном вниз, чтобы не отвлекал, и кивнул Ифравер: можно начинать.
Ифравер вышла к экрану, дождалась тишины и заговорила ровным, хорошо поставленным голосом.
— Прежде всего я хочу поблагодарить всех, кто помогал мне в этом проекте. Работа была долгой и непростой, и сегодня я наконец могу сказать: исследование завершено.
Карвелл и Кейран, сидевшие рядом, переглянулись и негромко зааплодировали. К ним нестройно присоединился ещё кто-то в задних рядах. Ифравер чуть склонила голову, принимая это, и на её собранном лице мелькнуло удовлетворение человека, доведшего большое дело до конца.
Марена аплодировать не стала. Она дождалась, пока хлопки стихнут, и произнесла мягко, почти ласково, словно поправляла не коллегу, а оговорку в чужой рукописи:
— Мы хотим поблагодарить. Мы завершили. Всё-таки нас там работало чуть больше одного человека.
Сказано было так легко, что прозвучало шуткой, и кто-то в зале улыбнулся. Но Вовальд, привыкший читать по лицам, увидел, как Ифравер на секунду застыла, прежде чем кивнуть.
— Разумеется, — ровно ответила Ифравер. — Профессор Марена внесла большой вклад.
И вернулась к экрану, будто ничего не случилось. Вовальд откинулся в кресле поудобнее.
Он поймал себя на том, что почти ухмыляется, и быстро прикрыл рот рукой, обратив усмешку в короткий деловитый кашель. Потянулся к стакану на столе, сделал глоток воды, вернул лицу подобающее совещанию выражение. Не хватало ещё, чтобы кто-нибудь заметил, как куратору трудового фонда весело.
Совещание ещё не началось толком, а он уже услышал тот тонкий звон, по которому на заводе отбраковывали литьё: деталь ещё цела, а трещина уже пошла. И остановить её было нельзя. Да и, если честно, не очень-то хотелось.
Ифравер взяла со стола пульт от проектора. В ту же секунду Марена качнулась было к столу — помочь, как соведущая, — и потянулась к пульту. Но Ифравер уже сжала пульт, коротким, почти неуловимым движением убрав его себе за спину, и тут же, словно ничего не случилось, поднесла ладонь к виску и поправила и без того аккуратно убранную прядь. Пульт остался у неё.
Марена не растерялась. Её потянувшаяся рука как ни в чём не бывало подхватила со стола ручку, и Марена склонилась над блокнотом, будто с самого начала собиралась что-то записать, а вовсе не тянулась к пульту. Ифравер скользнула по ней коротким взглядом — мимолётным, но Вовальд успел разглядеть в нём тень надменного удовлетворения, какое бывает у того, кто заметил чужую неловкость и решил её не замечать вслух.
Вовальд оценил манёвр. Пульт в такой комнате был не кнопкой — дирижёрской палочкой: у кого он в руке, тот решает, где задержаться, а что промотать побыстрее. Марена это поняла тоже и осталась стоять чуть в стороне, у самого экрана.
На стене вспыхнул первый кадр — не схема, а живой снимок с истребителя, из тех первых дней. Корабль, снятый с воздуха над пустынной равниной у отрогов Айхеловых гор: огромная тёмная громада странных, текучих очертаний, без единой прямой линии, словно чьи-то руки вылепили её из капли застывающего металла. По тёмному корпусу вились золотистые узоры, тлевшие слабым, как остывающие угли, светом. Снизу корабль ещё окутывало гаснущее синее сияние — тот самый щит, что принял на себя удар при посадке. Перед собой громада вспахала землю на сотни метров, глубоко утопив переднюю часть в борозде. Даже привычные ко всему люди в зале на миг притихли.
— Начну с того, что известно точно, — сказала Ифравер. — Габариты корпуса есть в данных, которые предоставило УНК. Длина — одиннадцать километров четыреста метров. Ширина — четыре с половиной. Высота — тысяча восемьсот метров. Замеры проводились трижды, погрешность не превышает пяти метров.
Цифры повисли в зале. Вовальд слушал внимательно: вот это был разговор, цифры, к которым можно прислонить решение. Он почти видел, как одиннадцать километров укладываются в этажи, в склады, в учебные залы.
— Если смотреть сверху, корабль накрывает примерно пятьдесят один квадратный километр, — продолжала Ифравер. Слайд сменился, по схеме пробежала ровная штриховка. — Но это плоское пятно, проекция. Жить в проекции нельзя. Корабль многоуровневый, и обитаемое пространство складывается из этажей. По нашим расчётам, площадь обжитых уровней — около ста квадратных километров. Этого с запасом хватает на миллион человек.
Слайд снова сменился. Теперь на схеме проступила цветная разметка — отдельные участки корабля, помеченные подписями и датами. Ифравер повела по ним тонким лучом указки, встроенной в пульт.
— То, что мы открыли за это время. Биосфера, которую назвали Лесом, — пятнадцать гектаров. Открыта на двенадцатый день.
— На одиннадцатый, — негромко, но отчётливо поправила Велира, и по её лицу скользнуло довольство. — Активировали на двенадцатый, а нашла я её одиннадцатого.
— А вы тоже там были, в первый день? — простодушно спросил кто-то из молодых, ещё не научившийся чувствовать, где в зале натянуты струны. — Вы же сказали «мы открыли».
Вопрос был невинный, но повис нехорошо. Ифравер открыла Лес не больше, чем Вовальд открыл этот конференц-зал: её там не было ни в первый день, ни в двенадцатый. Она это знала, знала Велира, и теперь, кажется, начинал догадываться весь зал.
— Мы все внесли посильный вклад в общее дело, — ровно произнесла Ифравер и, не дав паузе затянуться, сменила слайд. — Лес дался нам тяжело. Под кронами луч теряется, кроны глушат разметку, дрон то и дело упирается в ветви. Каждый гектар приходилось обмерять по нескольку раз. Пятнадцать гектаров — и почти неделя работы.
Велира приосанилась, будто эти пятнадцать гектаров носила под сердцем. На слайде сменялись кадры: зелёная чаща, тропы, серебристые стволы, теряющиеся в полумраке.
— Командная рубка, — Ифравер щёлкнула дальше, не задерживаясь. — Один гектар.
Луч скользнул по схеме и ушёл прежде, чем зал успел разглядеть кадр. Марена выпрямилась.
— Один гектар, который мы искали дольше всех остальных вместе взятых, — сказала она негромко. — Тот самый гектар, без которого вы бы до сих пор не знали, как этот корабль вообще устроен.
— Один гектар, — повторила Ифравер ровно, будто Марена ничего не добавила, и пошла дальше.
— Санузел тоже одно из самых маленьких помещений в доме, — буркнула Марена ей в спину. — Только по важности его с большой удобной спальней как-то не сравнивают.
Где-то в задних рядах коротко хохотнули — там, где сидели те, кто уже мысленно записался к Марене в сторонники. Ифравер сделала вид, что не услышала, но указка в её руке на миг замерла, прежде чем двинуться дальше.
Следующие два кадра она пролистнула почти без остановки — пустые коридоры, тусклые своды, ряды одинаковых дверей. Марена приоткрыла рот, явно собираясь сказать что-то про этот темп, подалась вперёд —
— но слайд сменился, и по залу прошелестел оживлённый шумок: на экране золотились дюны. Песчаный сектор. Марена тут же забыла, что хотела возразить.
— Здесь нас ждал сюрприз, — Ифравер позволила себе почти улыбку. — Дроны в Песчаном не работают. Жара, излучение от искусственного света, и что-то глушит радиосигнал — управление теряется в первые же секунды. Обмерить сектор обычным способом мы не могли.
— Поэтому обмеряли необычным, — вставила Марена, и впервые за вечер в её голосе послышалось неподдельное удовольствие. — Доски. Песок там скользкий не по-нашему, разгоняет доску сам, а где подует ветер посильнее — летишь как стрела. Я составила карту, где он дует, и каталась по ней. Сотни метров за минуту.
На слайде, явно вставленном самой Мареной, возникла она же — в спортивном костюме вместо лабораторного халата, довольная, на гладкой пластиковой доске, что выпросила у кого-то из техников, посреди золотого склона. Кадр был сделан так, чтобы ею полюбоваться. По залу прошёл смешок, кто-то даже хлопнул в ладоши.
— Народ, кстати, перенял, — добавила Марена, не торопясь уходить с этого слайда. — Теперь по дюнам катаются и взрослые, и дети. А сектор, между прочим, не двадцать гектаров. Двадцать один и шестьдесят девять сотых.
— Двадцать, — мягко поправила Ифравер. — Проще округлить. Погрешность ничтожна.
— Одна погрешность ничтожна, — Марена больше не улыбалась. — Но таких округлений по всем секторам набирается в сумме. Математика не любит дилетантов.
Она помолчала и добавила совсем легко, почти любезно, разглаживая ладонью край распечатки:
— Да и песок, коллега, прощает не всякую методологию.
Фраза была пустяковой — но Ифравер застыла. Не поджала губы, не нахмурилась — именно застыла, на лишнюю секунду. Потом сменила слайд, обрывая паузу.
— Нам нужно двигаться дальше.
Вовальд проводил эту секунду внимательным взглядом. Фраза про песок не стоила такой заминки — и всё же чем-то стоила. Он отметил это про себя и не стал гадать: за двадцать лет на заводе он усвоил, что у каждого человека есть мозоль, на которую лучше не наступать, даже если не знаешь, откуда она.