Глава 76. Битва Титанов. Часть 2
День 147. Конференц-зал УНК
К ферме вёл долгий путь через множество коридоров — те самые двери, что учёные открывали одну за другой, пробираясь вглубь. Ифравер защёлкала их кадры быстро, почти не глядя: коридор, ещё коридор, развилка, снова коридор, — серые своды мелькали и гасли.
— Вставила только часть, — обронила она. — Их было слишком много, все показывать незачем.
Марена выпрямилась, и на этот раз триумф её уже не отвлекал.
— Незачем? Я отсняла каждый из них. Это не пустое место между секторами — это открытая территория, функциональная часть корабля. Они существуют, они наши, они входят в те самые проценты, которыми вы тут размахиваете. А вы их — мельком, как мусор под ногами.
— Коридоры есть коридоры, — не оборачиваясь, ответила Ифравер. — На них я могу и за дверью посмотреть, выйдя из зала. Незачем тратить на них слайды.
— Незачем тратить слайды на то, что вы измеряли как процент, — отрезала Марена. — Любопытная у вас арифметика, коллега.
Дюны исчезли. На их месте развернулось зелёное поле без конца и края — ряды, теплицы, шпалеры, уходящие к далёкой стене.
— Ферма. Наш самый крупный сектор, открытый к фестивалю. Мерили дронами — здесь они работали, и неделю подряд летали над грядами, кадр за кадром. — Ифравер выдержала паузу, и впервые в её голосе мелькнула усталость не наигранная. Потом она коротко взглянула в сторону Марены — будто отвечая на недавнее «математика не любит дилетантов» — и закончила: — Триста гектаров — это название. На деле — триста двадцать шесть и тридцать шесть сотых.
Цифра упала в зал тяжело, как мешок зерна. Триста двадцать шесть гектаров. По залу прокатилось движение: кто-то уважительно вскинул палец вверх, двое в среднем ряду тихо переговорились, сверяя что-то в памяти, и один из них одобрительно застучал стилусом по планшету, записывая. Цифра была крупной, и каждый, кто имел к ферме хоть малейшее касательство, выпрямился, словно она прибавляла росту.
А Вовальд, услышав «триста двадцать шесть», встрепенулся по-настоящему — впервые за всё совещание. Вот это была цифра, с которой он умел работать. Триста двадцать шесть гектаров — это сколько же общежитий, сколько спален, сколько классов и мастерских, сколько складов под комбикорм для этого треклятого зоопарка. Он почти видел, как гектары раскладываются на койки и коридоры, на места для тысяч людей. Учёные грызлись за то, чья это заслуга, а он считал своё: сколько жизней можно туда вселить.
— Дронами управляла я, — заметила Марена.
— Вы говорили техникам, куда их направить, и делали снимки, — не оборачиваясь, отозвалась Ифравер, — пока мы проводили расчёты.
И обе на секунду замолчали — не от обиды, а оттого, что обе помнили эти триста двадцать шесть гектаров, эту бесконечную неделю над грядами, и обе поморщились почти одинаково. Это и вправду было тяжело. Тут, на один краткий миг, они были не соперницами, а двумя смертельно уставшими женщинами, которым выпало измерить необъятное.
— Если уж на то пошло, — подал голос Делмар, подавшись вперёд, — расчёты по ферме считала не голова, а программа. Я писал её полдня. Та самая, что сводила тысячи снимков в единую карту площадей.
Ифравер обернулась и скользнула по нему взглядом — коротким, пустым, будто он сказал что-то незначащее, не стоящее ответа, — и снова отвернулась к экрану. Но Вовальд, сидевший напротив, поймал в этом взгляде то, чего сама Ифравер показывать не собиралась: глухую досаду. «И ты туда же, за своим клочком. Нам тут с Мареной вдвоём не развернуться, а ты ещё лезешь». Делмар осёкся, открыл было рот и закрыл, так и оставшись со своей программой при себе.
— Сектор Полного погружения — около девяти, — закончила Ифравер уже суше. — Его мерить не дали, так что цифра приблизительная.
Вовальд наблюдал за всем этим с тихим любопытством. Весь вечер повторялось одно и то же: стоило назвать сектор, и тут же находился хозяин, готовый напомнить, что вот эти гектары — лично его заслуга. Даже Карвелл, не имевшая к секторам прямого касательства, всякий раз кивала вместе с остальными — так, на всякий случай, чтобы не остаться в стороне от чужой славы. Голуби и крошки, снова подумал он. Они дрались за подписи под цифрами, а ему-то нужны были сами цифры — и пока что они складывались в кое-что внушительное.
Он скользнул взглядом по соседям. Грейн сидел прямой, как на смотру, и слушал с напряжённым вниманием человека, который честно силится разобрать чужую речь, — глаза чуть расширены, брови сведены, будто за всеми этими гектарами и погрешностями вот-вот мелькнёт что-то понятное. А с другой стороны Нарвила медленно проигрывала свою тихую войну: глаза наливались тяжестью, и она дважды поймала подступающую зевоту, кое-как обратив её в задумчивый вдох.
— В сумме, — Ифравер дождалась, пока зал угомонится, — освоено около тридцати шести процентов корабля. Остальное закрыто. И эту цифру я готова защищать перед УНК.
— Готова защищать ту часть, что измерила, — мягко произнесла Марена со своего места у экрана. — А корабль — он же не заканчивается там, где заканчивается твоя рулетка.
Ифравер не обернулась.
— Я говорю о том, что обследовано, — сказала она. — Остальное — догадки.
— Остальное — корабль, — сказала Марена.
— Простите, — подал голос Нахор, не вставая с места. Он подался вперёд, и в его тоне было то въедливое любопытство, с каким математик нащупывает трещину в чужой выкладке. — Тридцать шесть процентов — это от чего? От тех ста квадратных километров, которые вы назвали обжитыми? От проекции? Или от полной площади всех уровней, которую мы вывели расчётом, потому что обмерить её целиком нельзя? Это ведь три разных числа. И процент от каждого выйдет свой.
Марена не сказала ни слова. Она лишь одобрительно качнула головой в сторону Нахора и перевела на Ифравер пристальный, выжидающий взгляд — чем будешь крыть?
Ифравер всё-таки обернулась.
— Я считала от расчётной базы по уровням. Это наиболее обоснованная оценка.
— Оценка, — мягко подхватила Марена, словно только этого и ждала. — То есть гадание, только аккуратно причёсанное. Сама база — предположение. А вы строите на ней проценты и подаёте их как факт.
— Я подаю их как лучшее из того, что у нас есть, — отрезала Ифравер.
В зале кто-то хмыкнул. Велира повернулась к Марене и одобрительно кивнула, Карвелл, наоборот, едва заметно покачала головой. Вовальд отметил про себя, что стая уже начала разлетаться по сторонам, и заранее придвинул к себе стакан с водой.
Ифравер выдержала паузу, обвела зал спокойным взглядом и позволила себе долгий, театральный вздох — вздох человека, которому приходится в сотый раз объяснять очевидное.
— Я понимаю, к чему клонит профессор Марена. Сейчас мы услышим про пустоты в стенах. Про то, что внутри закрытой части корабля якобы прячутся объёмы, которых мы не видели и не измеряли. — Она развела руками. — Но стоит ли вообще тратить время совещания на гипотетические полости? Мы серьёзные люди. Мы оперируем тем, что можно потрогать рулеткой, а не тем, что кому-то померещилось за стеной.
И вот тут Марена перестала улыбаться совсем.
— Гипотетические, — повторила она тихо. — Знаете, чем я нашла вашу рубку, коллега? Вот этими самыми гипотезами. Я сидела над схемой коридоров и считала, где по логике доступов обязан быть центр управления, — считала тогда, когда вы ещё бродили с рулеткой вдоль стен и не верили, что её вообще стоит искать. Я ткнула пальцем в точку на плане и сказала: она здесь. И она там оказалась. Гектар, без которого вы бы до сих пор не понимали, как этот корабль устроен, я вычислила гипотезой. Так что поосторожнее со словом.
Зал притих. А потом кто-то из задних рядов коротко, веско пристукнул ладонью по столу и обронил с места: «Вот!» — и впервые за вечер стало слышно, что половина зала держит сторону Марены. Даже Нахор приподнял брови, отдавая должное удару.
А Делмар, которого этим вечером уже однажды осадили пустым взглядом, на этот раз промолчать не смог. Он подался вперёд, и в голосе его звенела копившаяся с самого начала инженерная обида.
— А ведь верно сказано, — проговорил он, ни на кого не глядя, но так, чтобы услышали все. — «Серьёзные люди». Будто расчёт — это не серьёзно. Будто я всю жизнь занимался гаданием на кофейной гуще, а не вычислял нагрузки, которых никто не видел, пока мост не встал. — Он развернулся в кресле, теперь уже прямо к Марене, окончательно перебираясь под её знамя. — Профессор права. Сначала считаешь, потом проверяешь. И чаще оказывается, что считал ты правильно.
Так в зале не осталось середины: две партии, и Вовальд с почти спортивным интересом наблюдал, как тает прослойка нейтральных.
Ифравер выслушала всё это, не дрогнув. И когда заговорила, голос её был ровным и холодным, как будто козыря Марены и вовсе не прозвучало.
— Возможно. Но УНК поручило это исследование мне. Я отчитываюсь перед Управлением за каждую цифру в отчёте — и за каждую гипотезу, которую в этот отчёт не включила.
На миг повисла тишина — но другая, чем после рубки. Если козырь Марены зал встретил азартным гулом, то эту фразу — нет. Кто-то в лагере Марены глухо, нехорошо загудел. Нахор, только что отдавший Марене должное, теперь поморщился и отвёл взгляд, будто Ифравер сказала за столом что-то неприличное. Потому что одно дело — назвать коллегу дилетантом; это спор, в споре всякое бывает. А «меня назначили, а вас нет» — это уже не спор. Это призыв к начальству посреди храма, где все привыкли считать высшей инстанцией истину, а не подпись Управления. Такое не прощали.
Вовальд про себя усмехнулся. Вот теперь стало по-настоящему интересно.
Одна Марков, казалось, не замечала ничего. Координатор сидела чуть в стороне, склонившись над планшетом, и неспешно листала какие-то свои отчёты — данные чужих замеров, графики, сводки. Свару она слушала вполуха, не поднимая головы, не вникая, лишь изредка чуть хмурясь чему-то на экране, что не имело к спору ни малейшего отношения. Мыслями она была где-то в своих исследованиях, и весь этот балаган с процентами и гипотезами проходил мимо неё, как погода за стеклом.
А балаган тем временем набирал ход. Ифравер перевела спор на поле, где явно чувствовала себя увереннее, — заговорила про полости. Про то, что любые предполагаемые объёмы в стенах остаются недоказуемыми, пока нет прямого доступа, а значит, считать их в общую площадь некорректно. Звучало это уже не теми простыми словами, что прежде.
— Без инструментальной верификации это не данные, а латентный объём с нулевой достоверностью, — отчеканила она.
— Латентный объём, который вы отказываетесь даже оценить апостериорно, — парировала Марена. — Хотя метод косвенной реконструкции по плотности переборок дал бы вам доверительный интервал.
Вовальд слушал и про себя тихо переводил. «Латентный объём» — это, надо понимать, дырка в стене, которую нельзя пощупать. «Инструментальная верификация» — пойти и проверить. «Доверительный интервал» — примерно столько, плюс-минус. Он давно заметил: чем меньше люди уверены в том, что говорят, тем длиннее слова они для этого выбирают.
И тут зал, вместо того чтобы заскучать, оживился. Учёных будто прорвало: каждому захотелось вставить своё, и каждый тянулся блеснуть.
— Если допустить, что предел погрешности не превысит норму Кардера, реконструкция вполне правомерна, — заявил кто-то из лагеря Марены.
— Притянуто за уши, — отозвался другой, — но, признаю, изящно. Одобряю.
— Коллеги, — встрял Нахор, явно не в силах удержаться, — но согласно уравнению Асорейта у вас в правой части неоднородность. Я бы настоятельно советовал её нормализовать, прежде чем говорить о достоверности.
— Вот именно неоднородность и снимается, если ввести поправку на кривизну переборок!
Зал загудел уже на два голоса, и оба говорили на языке, которого Вовальд не знал, но смысл которого улавливал безошибочно: каждый доказывал, что он умнее соседа. Норма Кардера, уравнение Асорейта — он понятия не имел, кто такие эти Кардер с Асорейтом и существовали ли они вообще, но звучало внушительно, и под это внушительное звучание взрослые, неглупые люди всё яростнее спорили о дырке в стене, которую никто из них в глаза не видел.
В центре этого гвалта Ифравер и Марена сошлись уже почти лоб в лоб, забыв и про зал, и про слайды, и про Вовальда.
— Вы выдаёте предположение за измерение!
— А вы измерение — за всю истину, хотя измерили треть!
И вот тут Марков подняла голову от планшета.
Она сделала это не потому, что следила за спором, — она его попросту не слушала. Просто дочитала до конца какую-то свою сводку, и у неё возник по ней деловой вопрос.
— Кстати, по третьему отчёту Песчаного, — произнесла она ровно, ни к кому в особенности не обращаясь. — Кто-нибудь сводил длительные экспозиции с фертильностью? Мне нужны эти данные к послезавтрашнему докладу.
— Не вмешивайся! — отрезала Ифравер.
— Не сейчас! — одновременно с ней бросила Марена.
На один удар сердца две непримиримые соперницы оказались абсолютно единодушны, и зал, только что расколотый на два лагеря, тоже замер в общей неловкой паузе. Марков обвела их спокойным взглядом, не увидела в их лицах ничего, кроме раздражения, едва заметно пожала плечами и опустила глаза обратно в планшет — к своим отчётам, которые, в отличие от дырок в стенах, имели сроки и требовали ответа.
Вовальд впервые за всё совещание пожалел, что под рукой у него нет корзинки доброго сельхского попкорна. Он почти ощутил во рту его вкус — солёный, поджаристый, с тем самым дымком, какой умели делать только дома, — и от этого вдруг захотелось есть. Театр. Самый настоящий театр научного абсурда, и он, кажется, единственный во всём зале купил билет в партер. Вовальд украдкой скосил глаза на часы и прикинул, сколько ещё продлится это представление — и когда ему наконец дадут ответ про академию правопорядка, ради которого он всё это и затеял.
Ответа не предвиделось. Ифравер тронула пульт — и по тому, как резко сменился слайд, Вовальд понял: гул зала всё-таки попортил ей кровь. На экране вспыхнул последний кадр — круговая диаграмма, весь корабль, разбитый на доли. Чисто, наглядно, неотразимо.
— Чтобы больше не возвращаться к этому вопросу, — сказала она, и в голосе её зазвенело холодное торжество. — Вот корабль. Целиком, сто процентов.
Круг был поделён на три части, и каждая подписана. Вовальду он отчего-то напомнил барабан револьвера, расчерченный на доли. Самый большой ломоть, тёмно-серый, занимал почти две трети: «закрытая зона, 62,51%». Светлый сектор поменьше, ровно та треть, что они весь вечер делили: «освоено, 35,97%». А с краю — тоненькая фиолетовая щёлочка, едва заметная: «предполагаемые полости, 1,52%».
— Вот то, за что мы здесь так пылко сражаемся, — продолжала Ифравер, поведя лучом по фиолетовому волоску. — Я даже внесла гипотезы профессора Марены сюда, в диаграмму. Щедро, по верхней границе её собственных оценок. Полтора процента. Одна целая, пятьдесят две сотых. И это весь предмет спора — если, конечно, эти полости вообще существуют, в чём я лично сомневаюсь. Некоторые коллеги называют такое предсказанием. Я называю это псевдонаукой, выдаваемой за результат. — Она сделала великодушную паузу. — Впрочем, я не против. Если УНК сочтёт нужным, я готова разделить благодарность за эти полтора процента с профессором Мареной. Места хватит обеим.
— Как удобно, — негромко заметил Нахор, разглядывая экран, — что у вас всё сошлось ровно в сто. До сотой доли. Природа редко бывает так любезна к докладчику.
Ифравер пропустила это мимо ушей. А Вовальд смотрел на экран и не сразу понял, что его царапнуло. Спорщицы грызлись за серую и светлую доли, за свои имена на них, — а самый большой кусок, эти молчаливые шестьдесят два процента, не принадлежал ни одной из них. Он вообще никому не принадлежал. Закрытая зона. Нутро корабля, куда с самого первого дня так и не сумел заглянуть ни один человек, и подписи под этим ломтём не было — только глухой серый цвет, как у могильной плиты, на которой ещё не выбили имя.
А Ифравер тем временем нанесла последний штрих: повернулась к Марене и протянула ей пульт — обеими руками, с тёплой, участливой улыбкой, с какой уступают почётное место уважаемому гостю. Лицо её излучало саму любезность: «прошу вас, коллега, это ведь по вашей части». Она вложила пульт Марене в ладонь, мягко прикрыла его сверху своей — на одно сердечное мгновение — и отступила к своему креслу, предоставив сопернице самой выключить проектор. Доклад окончен. Командуйте тем, что осталось.
Ни единого слова не было сказано, но Вовальд, читавший по лицам, увидел в этом жесте больше яда, чем во всей предыдущей отповеди. С открытым презрением Марена ещё могла бы спорить. Но против этой сахарной, безупречно вежливой доброты у неё не нашлось ни рулетки, ни гипотезы.
И тогда Марену прорвало — только не криком.
— Не смейте, — проговорила она тихо, и эта тихость была пострашнее любого крика. Она положила пульт обратно на стол, не глядя, словно тот жёгся. — Не смейте делать из меня дурочку, которой великодушно отсыпали полтора процента. Эти ваши шестьдесят два процента, которые вы покрасили в серый и подписали «закрыто», — вы их не измеряли. Вы их объявили. Вы понятия не имеете, что там, и я тоже не имею — но я хотя бы честно говорю, что не знаю, а вы рисуете границу и называете её данными. Полтора процента — это всё, что я успела вытащить из вашего «закрыто» за те три дня, что вы выделили мне на полости, прежде чем захлопнули диаграмму. Дали бы мне месяц — и фиолетового на этом круге было бы куда больше серого.
Повисла тишина. Ифравер набрала воздуху для ответа, Марена подобралась, готовая его встретить, — и Вовальд понял, что если он сейчас не вмешается, они начнут по новому кругу, а он так и уйдёт без единой цифры, которая ему нужна.
— Достаточно, — сказал он, и сказал негромко, но в зале его услышали все: голос человека, который весь вечер молчал, всегда звучит весомее голосов тех, кто весь вечер кричал. Он поднялся. — Я благодарен за исследование. Правда благодарен. Но я пришёл сюда не за процентами и не за тем, чтобы решать, чьё имя на каком ломте. Мне нужно знать одно. — Он обвёл взглядом притихший зал. — Вот эта светлая доля, которую вы освоили и измерили, — в ней есть, куда втиснуть академию правопорядка? Курсантам нужны залы без окон, где можно гонять тренировки, не боясь повредить обшивку. Это есть в тех тридцати шести процентах — да или нет?
Учёные переглянулись. Вопрос был так груб, так прост, так далёк от нормы Кардера и уравнения Асорейта, что они на миг растерялись.
— Есть, — первой ответила Ифравер. — На минус втором, в технической части. Около двух гектаров, окон нет, обшивка усиленная. Хоть стенобитные орудия катайте.
— Два с небольшим, — подтвердила Марена, и Вовальд отметил, что впервые за вечер они согласились друг с другом, не заметив этого.
— Вот, — Вовальд кивнул. — Вот это мне и было нужно.
— Но это всего полпроцента от измеренных секторов, — не удержалась Ифравер. — В масштабах корабля — ничтожно.
Вовальд посмотрел на неё, на барабан за её спиной, на фиолетовый волосок, из-за которого едва не передрался весь учёный цвет корабля, и сказал ровно, без всякого выражения:
— Да. Это всё меняет. Определённо.
Кто-то в задних рядах фыркнул. А дальше произошло то, чего Вовальд, пожалуй, не ждал, хотя следовало бы. Стоило спору лишиться предмета, как из двух непримиримых лагерей в одну минуту снова сделалась стая добрых коллег.
— А ведь хорошо поработали, — заметил Делмар, потягиваясь. — Стоило бы отметить.
— И отметим, — тут же подхватила Велира. — Говорят, у Ворака сегодня новый сорт Хеуки, с дымком. Кто со мной?
— Я! — раздалось сразу несколько голосов, и Карвелл, и Нахор, и кто-то из задних рядов, и даже Ифравер с Мареной, ещё минуту назад готовые испепелить друг друга, потянулись к выходу в общем тёплом гомоне, как будто и не было ни рулетки, ни гипотез, ни могильно-серого ломтя на экране. Стая снялась с места и упорхнула за новой порцией крошек.
Грейн поднялся следом. Он коротко кивнул Вовальду, и на лице его застыло смутное, тягостное выражение человека, которого, кажется, только что использовали — вот только он никак не мог сообразить, когда, как и для чего. Всё было вежливо, по делу, никто его и пальцем не тронул, а ощущение осталось, будто над ним тихо надругались, не поставив в известность. Военному на этом совещании не нашлось ни единого вопроса по его части, и, судя по этому лицу, зачем его позвали, он так и не понял. Он вышел, прямой, как пришёл, унося это неуютное чувство с собой.
В зале остались двое: Вовальд и Нарвила. Она так и не встала, сидела, потирая висок.
— Знаешь, на что я надеялась, идя сюда? — сказала она устало. — Что посижу часок под их формулы, подремлю в уголке, пока они бубнят про свои переборки. Куратор отдыха имеет право на отдых, верно? — Она невесело усмехнулась. — А вместо этого они орали так, что у меня голова раскалывается. Я единственный человек на корабле, чья работа — отдых. И единственный, кому сегодня его не досталось.
Она поднялась, потёрла поясницу и побрела к двери, оставив Вовальда одного.
Он не спешил. Сидел в опустевшем зале, смотрел на брошенный барабан на экране и думал, что теперь, кажется, начинает понимать, почему Вульхас никогда не ходит на такие совещания, а всегда присылает заместителей. Хитрый человек. Сидит себе в тишине, читает протокол на одну страницу, где уже всё решено, и не тратит ни единого вечера на этот балаган. Два сорта управленцев: одни разгребают, другие обходят стороной. Вовальд знал, к какому сорту относится сам, и впервые за день слегка об этом пожалел.
Он встал, подошёл к панели у двери и погасил свет. Барабан на экране мигнул и исчез, унеся в темноту и серый ломоть, и фиолетовый волосок, и все их проценты. Вовальд вышел и закрыл за собой дверь, оставив пустой зал догорать тишиной.
Где-то там, за множеством дверей, корабль нёс восемьсот тысяч спящих людей сквозь пустоту — и две трети его по-прежнему оставались такими же безымянными и закрытыми, как в тот день, когда он вспахал землю в долине Айхеловых гор. Но об этом Вовальд старался не думать. У него и без того было слишком много дел.