Глава 11
Вонн знал, в какую седмицу они приедут, и знал, когда.
Телега шла от университета шесть дней и приходила к вечеру шестого. Студенты ужинали у Белла, ночевали, утром ехали дальше. Пять дней до подземелья, там три, и обратно — тем же путём, снова через посёлок. Приезд он видел сам, остальное собрал за год из чужих разговоров — ни разу не спросив.
Знал он и другое. Что едят они в дороге сухари и вяленое, потому что готовить некому. Что к вечеру шестого дня они приезжают раздражённые и голодные. Что Белл кормит их тем же, чем всех, — похлёбкой из того, что есть, — и они едят, потому что горячее, а не потому что вкусно.
И что ни один из них ни разу не спросил, как его зовут.
Это было хорошо. Значит, он мог быть кем угодно.
Хозяин тоже не задавал вопросов. У него была дочь, лет четырнадцати, что помогала ему разносить заказы. Она и лицом вышла, так что радовала глаз гостей. Ну и Белл не глупый был, сразу прикинул, что местный парень приходит часто, — чего тут не понять.
Вонн её видел. Глаз скользил — по талии, по тому, как она ставит кружки. Но голова считала быстрее глаза, и в голове она никуда не вела. Он смотрел мимо неё — на стол у очага.
В тот вечер там было четверо.
За соседним столом мужики ругали дожди: третья седмица, и до весны не кончатся, и на реку месяц не сунешься. Вонн слушал вполуха: свою рыбу он наловил до дождей и держал в погребе на льду.
Его заинтересовали эти студенты, ведь двоих из них он знал, чему был очень рад.
Самый крупный со щитом, спиной к стене, — Маркус. Парень с мечом, который громко говорил и привлекал к себе внимание остальных, — Дерек. Эти двое ездили третий раз, остальные при них менялись.
В прошлый раз они разговорились — ни о чём, про дорогу и про то, что у Белла пиво кислое. Имена Вонн записал в тот же вечер, как записывал всех студентов, и к каждому добавлял, что заметил.
Двоих других он видел впервые — и не спешил. Дал им заказать, дал рассесться и разговориться. Сидел за своим столом и смотрел. Девушка с мечом говорила мало, но так, что даже Дерек замолкал. Тихий с луком ел быстрее всех, а потом достал из сумки книжку и читал, пока другие не закончат.
Тогда Вонн подошёл.
— Маркус. Дерек. Братья, вы опять в наших краях. Неужели снова измываться над слабыми монстрами собрались?
Маркус поднял голову, узнал — тот парень из посёлка — и кивнул. Дерек улыбнулся и, подтащив стул от соседнего столика, сделал жест рукой: садись.
— Новичков везём, — объявил Дерек и кивнул на двоих. — Салиса. Фарес. Первый раз вниз.
Вонн уже слышал оба имени — они называли друг друга, пока заказывали. Но кивнул каждому так, будто услышал впервые и благодарен.
Он сел и некоторое время просто слушал. Про дорогу — развезло. Про Белла — похлёбка как всегда. Про то, что внизу будет ещё хуже: сухари да вяленое.
— А что, — поинтересовался Вонн как бы между делом, — университет вам повара не даёт?
— Кучера даёт, карету даёт, — начал жаловаться Маркус, — и то потому, что у Дерека талант Меча с рангом Значительный. Иначе сами бы оплачивали.
Дерек закатил глаза, и все за столом засмеялись.
— Нехорошо, — процедил Вонн. — Вы там дело делаете, без которого то, что внизу, полезет наверх. А кормят как обозных лошадей.
Дерек кивнул — ему это понравилось. Маркус хмыкнул.
— Я тут подумал, — Вонн поднялся. — Подождите.
Четвёрка с удивлением посмотрела ему вслед.
Минуты через три он вернулся с котелком наперевес.
Белл за стойкой покосился — своё в его корчму никто не носил. И удивился: значит, не дочь. Но своё они уже заказали и ели, четверо в форме были при деньгах, а смех за столом — это то, что приводит новых. Он промолчал.
В котелке была рыбная похлёбка с травами, которые собирал сам, и с тем, что мать называла «чтобы держало» — сварил заранее, ещё днём. Он поставил котелок в центр стола, черпак находился внутри, цепляясь загнутым краем за бортик, и присел на своё место.
Первым попробовал Фарес. Потом Маркус.
Дерек быстро доел местное блюдо, набрал себе и хлебнул, потом посмотрел с нескрываемым удивлением на Вонна. Остальные уже ели молча.
Салиса молча доела свою порцию, и на её щеках проступил румянец, когда она откинулась на спинку стула.
— Ты чего ещё умеешь? — прищурился Маркус.
— Рыбу. Похлёбки, каши. Что в лесу растёт — знаю, что можно, что нет. В поле сложнее, но если освежевать поможете, то и мясо сделаю. На огне, в котелке.
— Теперь понятно, почему хозяин на тебя косился, — протянул Дерек, и все засмеялись, и Вонн засмеялся с ними. — А с нами не хочешь сгонять до подземелья? Мы от сердца отблагодарим.
Дерек посмотрел на остальных и заметил, что те оценили его предложение. Даже Салиса закивала, отчего улыбка Дерека засияла больше прежнего.
— Мне проблем нет, если вас не потесню, — театрально оправдывался Вонн. — Только мать предупредить нужно, да одежды тёплой собрать.
Договорились быстро. Туда и обратно, кормить, платить. Маркус назвал цену — Вонн понял, что это мало, и понял, почему: они видели парня из посёлка, а парню из посёлка много не надо. Он кивнул и не стал торговаться.
Они посмотрели на него с тем выражением, с каким смотрят на простых людей, и это тоже было хорошо.
И тогда он сказал:
— Я Призыватель.
Смех кончился. Маркус поставил кружку. Салиса посмотрела на него так, будто он сказал что-то на другом языке.
— Талант Призыватель, — повторил Вонн. — Полтора года как. Только с даром что-то не так, поэтому я пока по книге.
Он вынул из-за пазухи книгу и положил на стол — не открывая, обложкой вверх. Название было видно.
Дерек взял, повертел, положил обратно.
Что не так с даром, Вонн объяснять не стал. Пусть додумают, что хотят.
Они переглянулись. Салиса смотрела на книгу, потом на него, потом снова на книгу.
— Выезжаем утром, как позавтракаем. Если с нами, то не опаздывай, — в голосе Дерека чувствовалась небольшая нервозность, смешанная с предвкушением.
— Договорились, — с лёгкой улыбкой подтвердил Вонн, стараясь не раскрыть радость, что распирала его изнутри.
Уже у двери он услышал, как Маркус говорит остальным:
— Призыватель. Ну и ну.
— Станет знаменитым — скажем, что кормил нас, — ответил Дерек, и они засмеялись снова.
До утра оставалась ночь.
Он шёл домой и думал не о том, что сказать матери. Это он придумал давно, ещё летом, когда только решил. Он думал о том, что только что сделал.
Он никогда так не говорил. Ни с кем. С матерью — «ничего», «ладно», «помою». С Корнеем — «книгу». С Морнисом — вообще ничего. А с этими четверыми он говорил долго, и каждое слово знал заранее, и каждое легло куда надо.
Откуда это?
Он не знал. Знал только, что голова теперь работала иначе, чем год назад, — быстрее, яснее, и в ней укладывалось больше. Мать это заметила первая. Он заметил только сейчас, когда пригодилось.
Странно было думать, что это от книги. Книга не обещала ума. Она обещала отклик.
Но других объяснений не было.
Мать сидела у окна с шитьём.
Он сел напротив и, как только она подняла голову, сразу начал.
Что встретил студентов. Сильных — он это слово сказал так, как говорят, когда хотят, чтобы услышали. Опытных, очень. Что они ездят в учебное подземелье, третий раз уже, и что он может сопровождать их — готовить, а они заплатят.
— Сколько?
Он сказал.
Она посчитала — он видел, как считает, глядя в шитьё. На две седмицы откупа от общинных. За тринадцать дней — мало, но больше, чем он когда-либо приносил.
— Сколько ехать?
— Дней пять. Там три. Обратно пять.
Она отложила шитьё.
Шестнадцать. Ему шестнадцать, и он никогда не уезжал дальше леса. Тринадцать дней с чужими людьми, которых она не видела, по дороге, которую не знает, в место, о котором слышала только от него.
— Что за студенты?
— Из университета. В форме. Не бедные — у одного сапоги такие, что…
— Из какого университета?
Он не знал. Не спросил. Это была первая дыра в его плане, и он её увидел, когда она открылась.
— А это настолько важно?
Она смотрела на него. Долго. Он выдержал.
Потом она встала, подошла к печи и постояла там спиной к нему. Он не видел, что она делает. Она ничего не делала — стояла.
Студентам не с руки делать глупости, думала она. Если что случится — станет известно, а университеты своё имя берегут. И муж служил, и те, с кем служил, не все умерли. Если узнать, откуда эти четверо, — можно написать. Ей всё ещё должны.
Она обернулась.
— Утром пойду с тобой. Что за университет — сама спрошу.
— Ну, мам. Зачем такие трудности?
— Трудности будут у них, если с тобой что случится.
Вонн потерял дар речи. Мать никогда не показывала эту свою сторону.
— И вернёшься через тринадцать дней. Не через пятнадцать.
— Вернусь, — в его голосе слышалась беспомощность.
Она не села к окну. Пошла к сундуку и стала доставать: шерстяное под рубаху, которое он не носил с прошлой зимы, отцовский плащ от дождя — она ушила его по сыну осенью, не говоря зачем. Запасные портянки, сухие.
Складывала на лавку молча.
— Собирайся, — сказала она, не оборачиваясь.