Глава 12
Мать пришла раньше него.
Вонн увидел её издали — она стояла у крыльца корчмы, не заходя, в своём рабочем платке, и смотрела на дорогу. Не на него. На то, что стояло у коновязи.
Это была не телега.
Слово «карета» он слышал — Маркус сказал вчера. Но год он представлял телегу, на каких возят сено, и слово этого не стерло. А у коновязи стояла карета: крытая, с дверцей и окошками, и на дверце — герб. Кучер в кожаном плаще проверял упряжь и на Вонна не смотрел.
Мать смотрела на герб.
Вонн подошёл, и она перевела взгляд на него — на плащ, на мешок за спиной, на ведро в одной руке и удочку в другой. Ничего не сказала. Он тоже.
Из корчмы вышли четверо. Дерек первым, Маркус за ним, Салиса и Фарес — следом. Дерек увидел Вонна, потом женщину рядом, потом снова Вонна — и на секунду остановился.
Не на женщине. На плаще.
Вонн не понял, что тот увидел. Плащ как плащ, отцовский, тёплый. Но Дерек посмотрел на плащ так, как смотрят на вещь, которой не ждали, — и перевёл глаза на Инессу.
— Это моя мать, — сказал Вонн.
Дерек кивнул ей. Вежливо — вежливее, чем кивал Вонну.
Он назвал университет, не дожидаясь вопроса.
— Знаю такой, — кивнула Инесса, и в голосе её что-то отпустило. — Спасибо, что берёте.
Вонн ждал вопросов. Их не было. Она увидела герб — и того, что хотела знать, хватило.
А потом обняла его. При всех. Легко, коротко, как обнимают на дороге, — и отпустила.
Вонн почувствовал, что краснеет, и не смог ничего с этим сделать.
— Тринадцать дней, — сказала она и пошла к дому, не оборачиваясь.
Дерек подвёл его к задку кареты и откинул крышку заднего короба.
— Складывай.
Вонн снял заплечный мешок — кожаный, промасленный от сырости, мать нашла в сундуке, — и стал укладывать. Ведро. Удочку. Свёрток с тем, что не портится: сухари, вяленое, соль в тряпице. Войлок и одеяло, свёрнутые вместе, — такие же свёртки уже лежали там, по одному на каждого.
И увидел, что там уже есть.
Рогач — железный, складной. Котелок, больше его собственного. Мешочки с пряностями. Бутыль с водой, оплетённая.
Он посмотрел на Дерека. Дерек подмигнул.
— Подсуетился. Чтоб было чем.
Вонн не нашёл, что сказать, и просто кивнул. Его ждали.
— С удочкой, значит, — Маркус подошёл сзади и посмотрел на снасть. — Серьёзно собрался.
— Если река близко будет, — сказал Вонн, — и погода даст, будем с рыбой.
Маркус хлопнул его по спине, Дерек рассмеялся, а Салиса у дверцы вскинула обе руки и крикнула «ура!» — всё разом, и Вонн качнулся от хлопка и засмеялся сам.
Фарес молча полез в карету и достал книжку.
Внутри было просторно. Восемь мест — четыре и четыре, лицом друг к другу, — и пятеро расселись свободно, никому не тесно.
Тронулись — и Вонн не сразу понял, что едут. Он ждал тряски, как в телеге у Корнея, — когда каждая кочка отдаёт в зубы. А тут качало — мягко, как на ровном, как у них на площади перед храмом, где земля утоптана за сто лет. Мягко шло само — от смягчителей под кузовом, об этом Вонн позже узнал у кучера.
Он сел у окошка, потому что ему указали, и первое время смотрел.
Посёлок кончился быстро. Он никогда не видел, как тот кончается: всегда был внутри. А теперь — дорога, поворот, последний двор, и дальше поле, которого он не знал, и лес, которого не знал, и небо, которое было то же самое.
Он смотрел долго. Дорога шла вверх и вниз, лес то подступал, то отходил, один раз проехали мимо чужого посёлка — мельница, три дома, собака. Потом снова поле.
К середине дня надоело. Всё было одинаковое, только другое. Он откинулся на спинку и стал слушать.
Дерек говорил. Маркус отвечал — коротко, не всегда. Салиса дремала. Фарес читал и не поднимал головы.
Дорога давала о себе знать, хоть и не сразу. Дерек пытался шутить, и шутки становились длиннее, а смех — короче. Маркус отвечал скупо и чистил броню. Седьмой день в пути, а впереди ещё около пяти. Время от времени делали короткие перерывы — карета изнутри вдруг начинала казаться меньше, и это давило на голову.
Вонн слушал и запоминал. Кто что ест. Кто к чему тянется за столом. Кого чем можно порадовать.
Стоянку выбрал он.
Заметил, как что-то блестит вдалеке, а потом понял, что река, да и лес рядом, — и сразу оживился: «Там лес, а за пригорком река. Если дадите пару часов, можем собрать припасы и поесть горячего».
Дерек не стал решать сам — приоткрыл окошко и спросил кучера. Кучер пожал плечами: «Место хорошее, да и лошадям отдых не повредит».
Свернули. Вонн вышел первым, взял ведро и удочку и ушёл, не оглядываясь.
Река была за пригорком — он видел по ивам, которые без воды не растут. Так учил сосед-рыбак, теперь пригодилось. Холодная, серая, но живая. Он выбрал место — где течение замедляется и вода темнеет, — и забросил.
Три рыбины за время, за которое солнце сдвинулось на ладонь. Одну большую, две поменьше.
Потом в лес — за травами, которые знал по книге и по своим рукам. Потом обратно, к карете. Кучер был у лошадей, а четверо сидели на пороге и не знали, куда себя деть.
Он развёл огонь. Хворост из-под ели, где посуше. Рогач над огнём. Котелок.
Они подошли греться и остались смотреть.
Он потрошил рыбу так, как потрошат, когда делают это каждую седмицу. Резал. В котелок — где уже кипела вода с тем, что нарезал раньше. Травы — щепотью. Соль.
Когда пошёл запах, кучер, который стоял в стороне и делал вид, что занят лошадьми, повернул голову и сглотнул.
Ему налили первому — нужно было ещё позаботиться о лошадях.
Все были уставшими, оттого ели молча. Вонн первый раз ел в компании на природе и ел с удовольствием, не замечая, как Дерек время от времени бросал на него взгляд.
Грибы он поставил на угли — те, что нашёл рядом и знал. Часть съели. Часть он завернул в лист.
— На следующую, — сказал он.
К домику подъехали, когда небо уже стало тёмно-синим и первые звёзды повисли над лесом.
Домик стоял у дороги — длинный, из брёвен, для тех, кто едет. Дверь не запиралась. Внутри — общая с очагом и комнаты по обе стороны, в каждой лежанка. Хватило на всех — и ещё осталось. Кто-то был здесь до них, кто-то будет после.
Вонн зашёл последним и остановился на пороге.
Он никогда не ночевал под чужой крышей.
Дерек уже выбрал комнату. Маркус — другую. Салиса заняла ту, что с крючком изнутри, и никто не спорил. Кучер ушёл в ту, что ближе к двери, — к лошадям вставать. Фарес сел у очага с книжкой и в свою комнату пошёл последним.
Вонн взял угловую. Лежанка, стена, окошко без стекла. Он лёг, не раздеваясь, в отцовском плаще, и смотрел в потолок, которого не знал.
Тринадцать дней. Первый прошёл.
Он думал, что не заснёт. Заснул, не заметив.
Утром ели каждый своё, без огня. У них — сухари и вяленое. У Вонна — свёрток от матери: тоже сухари, но её, и сыр в тряпице. Общий стол был только в обед — когда он готовил.
Перед выходом Маркус принёс охапку сухого и сложил у очага. Вонн посмотрел.
— Следующим, — объяснил Маркус. — Так заведено. Нам тоже кто-то оставил.
Выехали, когда рассвело. Дерек зевал, Маркус молчал, Салиса смотрела в окно. Фарес читал.
Дорога пошла лесом — плотным, тёмным, без просветов. Река осталась позади. Вонн смотрел на подлесок и считал: что там растёт, что можно.
Вторую стоянку он выбрал по деревьям.
Реки не было, но был подлесок — густой, с тем, что он знал. И поляна, где карета встала свободно, и солнце уже перевалило за полдень.
Он готовил из запасов: крупа, вяленое, то, что нарвал. Кучер подошёл сам — не спрашивая, взял хворост и стал ломать на колено.
— Сухари надоели, — буркнул он, не глядя.
Вонн кивнул. Работали молча. Кучер знал, где сухое, и делал так, как делают те, кто ночует у дороги много лет.
Ели. Потом Вонн стал собирать: котелок, рогач, отскрести, уложить.
И услышал стук.
Обернулся. Дерек и Салиса стояли на поляне друг против друга — с учебными мечами, деревянными, с обмоткой на рукояти. Дерек пошёл первым, Салиса встретила, и они закружились — быстро, коротко, без единого лишнего движения.
Вонн застыл с котелком в руках.
Это была не драка. Это было то, что делают каждый день, — как он делает схему. Только это он видел впервые. Как Дерек уходит с линии. Как Салиса не отступает, а поворачивает. Как дерево встречает дерево — коротким сухим стуком.
Сбоку Маркус поднял щит и стал двигать плечами — вперёд, назад, с разворотом, — отрабатывая то, чего Вонн не понимал. Фарес отошёл к краю поляны, выбрал сосну с отметиной на коре и стал пускать стрелы. Одну за другой. Все — в отметину.
Вонн смотрел так, что забыл про котелок.
Дерек это заметил. Опустил меч, отступил от Салисы — и на секунду смутился. Не от того, что на него смотрят: к этому он привык. От того, как.
Когда они закончили, Вонн поставил котелок и подошёл.
— А можно подержать?
Дерек посмотрел на свой меч, потом на Вонна — и протянул рукоятью вперёд.
— Этот можно. Боевые в коробе, их не дам.
Деревянный, тяжёлый, ещё тёплый от его руки.
Вонн взял.
И по спине прошла дрожь — вниз, до живота, и там осталась ноющим комком. Он никогда не держал оружие. Палку — держал. Топор. Нож для рыбы. Это было не то. Это было сделано по образцу того, чем убивают.
Он сглотнул и попробовал поднять, как поднимал Дерек.
Вышло не так. Локоть торчал, кисть висела. Дерек засмеялся — не обидно — и подошёл.
— Не так. Вот.
Взял его руку, повернул. Локоть вниз. Кисть — продолжение. Ноги — шире.
Вонн стоял, как поставили, и чувствовал, что стоит неправильно, и не знал, где именно. Меч был чужой. Не тяжёлый — чужой. Рука не знала, что с ним делать, и он видел это в лице Дерека.
— Ладно. Не думай лишнего, — сказал Дерек. — Ты же Призыватель. Тебе это ни к чему.
Вонн кивнул и передал учебный меч обратно Дереку. Руки после него долго помнили обмотку.
Ко второй ночлежке доехали затемно.
Такой же домик. Такие же комнаты. Вонн зашёл, лёг, и на этот раз заснул сразу.
Осталось три дня.