Глава 19
Собирались молча. Дерек командовал коротко, Маркус грузил, Салиса и Фарес носили. Вонна переложили в карету последним — на дно, на плащи, ногу вверх, как показал помощник Делии.
Стража смотрела. Солдат, который вчера кричал «стой», стоял у ворот и не отводил глаз, пока карета не выехала.
Делия пришла проводить одна. Сказала Дереку два слова, которых никто не слышал, оставила ему флягу и ушла.
Кучер ехал не так, как сюда. На каждой рытвине придерживал, на спусках тормозил раньше, и раз за разом оглядывался внутрь — туда, где на дне лежал тот, кто варил ему кашу. Смягчители держали, но не всё.
Первый день был тяжёлый: Вонна бил жар, он метался и что-то бормотал, и Маркус придерживал ему ногу на ухабах, а Салиса поила из фляги через силу отваром из трав — горьковатым, но без него боль не отпускала. К вечеру жар спал.
Первая стоянка — та же ночлежка, что по дороге сюда, только теперь они ехали в другую сторону. Тот же очаг, та же охапка сухого, оставленная кем-то до них.
Вонна внесли и положили у стены. Он не просыпался.
Есть хотелось. Маркус развёл огонь, Салиса нашла котелок — его котелок, вытертый до блеска, — и поставила воду. Фарес полез в мешок с припасами и достал крупу, потом тряпицу с травами — теми, что Вонн собрал в лесу, — и держал её, не зная, какую можно.
— Вонн, какую из —
Он обернулся к стене и замолчал.
Положил тряпицу обратно. Сварили кашу — простую, без трав, пересоленную. Съели.
Потом Дерек собрал своих у очага.
— Обсудим один раз, — начал он. — Потом не возвращаемся.
Все кивнули. Начал Маркус — про монстра со второго: тот целил в людей за спиной, он довернул щит — и открыл горловину.
Дерек: значит, когда щит вынужден повернуться — мечник встаёт в щель. Не Маркус ошибся — они не знали, что делать, когда щит занят.
Салиса, виновато опустив голову, — про ногу: надо было сказать до обеда, а не молчать.
Фарес долго не мог начать, потом сказал, что должен был сам вытащить Вонна, что дал тому ложное чувство опасности, что теперь не знает, как смотреть тому в глаза.
— Мы это разобрали, — Дерек кивнул каждому. — А вот что я не разобрал.
Он посмотрел на Вонна у стены.
— Он не знал, где ему быть. Не потому что глупый — потому что я не сказал. Я его в разбор не брал. — Помолчал. — Больше так не будет. У кого в команде есть человек — тот человек знает, где его место. Всегда.
Никто не спорил.
Потом тренировались — парами, до темноты. Салиса берегла ногу и била с места. И каждый, поворачиваясь, бросал взгляд на стену, где лежал Вонн. Он не двигался.
Дерек лёг последним и долго не спал.
Мешочек. Он вспоминал, как нёс его — помощнику Делии, тому, кто мял травы, — и как тот попятился и развёл руками: не надо, не за это. И как Делия, не глядя, вынула мешочек у Дерека из руки и вложила помощнику в ладонь, и закрыла его пальцы своими. Тот не спорил с ней. С ней никто не спорил.
Дерек тогда не понял, зачем она это сделала. Теперь понял. Она дала ему хоть что-то сделать. Не для помощника — для него.
И ещё он думал про руки. Помощник знал, куда класть траву, как перевязать, чтобы кровь остановилась, а нога не отекла. Простой Слабый, которого Делия водит на разбор. У Дерека в команде такого не было. Он думал, что не нужно: они же на первый уровень, что там может случиться.
Случилось. Сначала Георг, теперь Вонн. Он дал себе слово, что этот будет последним.
Он лежал и думал об этом, пока не заснул.
Посёлок был на второй день — десяток домов у дороги и постоялый двор. Лекаря нашли в крайнем доме: старик, сухой, с руками в пятнах от трав.
Он размотал повязку, посмотрел, понюхал. Потрогал — не рану, кожу вокруг, надавливая и отпуская, — и долго молчал.
Четверо стояли у двери и ждали. Никто не садился.
— Кто перевязывал?
— Первый раз — не мы. Человек из другой команды. Потом сами, как он показал.
— Что клали?
Дерек обернулся к своим. Маркус: с красным, он видел. Салиса: и ещё что-то, с тёмным корнем, Вонн сам собирал. Когда меняли — Фарес помнил: вчера вечером, потом сегодня утром. Он вытащил свёрток из ткани, там было несколько трав, остальное в карете.
Старик слушал, не отводя глаз от свёртка.
— С корнем — не знаю такой. — Он выпрямился, показывая на одну из трав. — Но гнить не начало. Такие раны гниют на второй день, а тут третий. Скажите тому, кто перевязывал, что он молодец. Ногу сохранит. Ходить будет. Шрам останется, большой, — тут ничего не сделаешь.
Маркус разжал руку — в ней была фляга, которую он держал всё это время, и пальцы не сразу распрямились. Хотел было показать и отвар, но раз опасности нет — передумал. Его волновало кое-что ещё.
Старик дал две мази — одну на день, одну на ночь — и сказал, сколько. Дерек заплатил сразу, не торгуясь, и тот посмотрел на него внимательнее, чем на монеты.
— Ваш?
— Наш.
Вечером на постоялом дворе Маркус сидел у огня и ждал своей смены — Фарес был у Вонна до полуночи. Дерек подсел.
Долго молчали.
— Тут что-то не сходится, — сказал Маркус.
— Что?
— Нога. — Маркус смотрел в огонь. — Я три года со щитом. Я знаю, как бьёт первый уровень. Шипастый царапает. Синяк оставляет. Кожу рвёт, если без брони. Но не так.
Дерек повернулся.
— Говори.
— Я старика спросил после, в стороне, как ты оплатил. Как так — первый уровень, а чуть ногу не отняло. Лекарь удивился, но покачал головой. Сказал, не слышал такого. Но он из глуши, что он знает.
Маркус подобрал сухую ветку и подбросил в костёр.
— Если бы такой удар прошёл по мне — в броне, в полной, — я бы почувствовал. Не пробило бы, но почувствовал. А это первый уровень. Это ненормально, как ни глянь.
Дерек молчал. Потом:
— И что ты думаешь?
— Не знаю. — Маркус помолчал. — Мы Призывателей не видели. Ни одного. Только слышали — что их охраняют. Сильнейшие возле них ходят. Я думал — потому что ценные. А если не поэтому?
— Что у тебя на уме?
— Если они все такие. Телом. — Маркус кивнул в сторону комнаты, где лежал Вонн. — Если Призыватель — это тот, кого первый уровень может так. Тогда понятно, зачем охрана.
Дерек смотрел на него и не отвечал.
Потом Фарес вышел из комнаты, и Маркус встал.
Утром выехали пораньше, завтракали в карете. Вонн не просыпался — то есть просыпался, но не приходил в себя: открывал глаза, смотрел мимо, что-то говорил и снова проваливался. Сидели с ним по очереди — все четверо.
На третий день Маркус, сидевший у окна, вдруг поднял голову. На крыше кареты что-то царапнуло. Потом ещё. Потом — чирикнуло, коротко, и другой голос ответил. Двое там, на крыше, поболтали о своём — и вспорхнули: шорох крыльев, и тишина.
Маркус слушал, пока не стало совсем тихо. Ничего не сказал.
Вонн открыл глаза.
Потолок — не карета. Балки, тёмные. Свет сбоку, слабый, дрожит.
Он лежал. Не помнил, как лёг. Не помнил, где.
Повернул голову — и увидел Салису. Она сидела рядом на полу, спиной к стене, и смотрела на него.
Он приподнялся на локте.
Она вздрогнула.
— Ты… — начала она и не договорила.
— Где… — Голос сорвался на первом слове. Во рту было сухо, как после песка.
Салиса подала флягу, не дожидаясь. Он пил и не мог напиться.
— В домике. У дороги. — Она забрала флягу. — Третий день едем. Ты не просыпался.
Третий день.
Он попробовал это уложить в голове, но боль не позволила. Три дня. Они возились с ним. Они, четверо, — с ним, поваром.
— Мне нужно… — Он попробовал сесть. Нога отозвалась так, что в глазах поплыло, и он упёрся обеими руками в пол, чтобы не завалиться. — Принесите… крупу. Что есть. Я сделаю.
— Что?
— Еду. Я три дня ничего не делал. Я должен —
— Вонн. — Салиса пристально посмотрела на него — вдруг он ещё бредит. — Сейчас ночь. Ты в своём уме?
Он замолчал. Протёр глаза.
Свет был от фонаря на полочке у двери — походного, маленького, и свеча в нём догорала, едва мерцая. За окном было черно. Не серо — черно.
Ночь.
— Ложись, — сказала Салиса. Тихо, не как приказ. — Поспи ещё. Утро вечера мудренее.
Он посмотрел на неё. Потом на фонарь. Потом на свою ногу под одеялом — она была плотно перемотана и пахла травой, рыбой и чем-то ещё.
Кивнул. Лёг.
И заснул раньше, чем успел что-то подумать.