Чижик

Самосовершенствование Ло Бинхэ достигло критической точки: в теории сейчас ему следовало очистить сердце и душу от суетных желаний, дабы не нажить неприятностей — однако о каком воздержании от страстей могла идти речь после того, как он всю прошлую ночь прокувыркался с Шэнь Цинцю — и вот вам, как следствие, искажение ци!

Когда Шэнь Цинцю после пробуждения медленно перевернулся в кровати, он не почувствовал рук, привычно обнимающих его за талию.

Сквозь окно уже струился утренний свет, так что Шэнь Цинцю был вынужден заслонить глаза рукавом нижнего одеяния. Даже при этом немудрёном движении тело и бёдра прострелило болью, от которой рука вновь опустилась — нижнюю половину тела терзала боль на пару с дискомфортом от уже подсохших жидкостей.

Пробарахтавшись с Ло Бинхэ всю ночь, он отлично знал, насколько плачевным будет его самочувствие поутру. Недоумевая, где пропадает ученик вместо того, чтобы помочь ему привести себя в порядок и приготовить завтрак, он хрипло позвал его:

— …Бинхэ?

Никакого ответа. Ещё более озадаченный Шэнь Цинцю кое-как разлепил веки и, опустив взгляд, узрел покрытую шелковистыми чёрными волосами макушку…

…и потерял дар речи при виде прелестного маленького личика, покрытых нежным пушком щёчек и бледно-розовых губ. Тени длинных ресниц падали на плотно сомкнутые веки. Свернувшись калачиком, словно котёнок, миниатюрное тельце приспособило его руку под подушку.

Не останавливаясь на этом, Шэнь Цинцю после непродолжительной возни развязал пояс Ло Бинхэ и, схватив его за руку, запустил её за ворот собственного одеяния. Следуя вдоль напряжённых мышц живота, он подвёл ладонь ученика к своему трепещущему сердцу.

На сей раз Ло Бинхэ был прямо-таки потрясён происходящим; однако, в противоположность первой реакции, он не осмеливался проявлять нетерпение, так что его движения сделались осторожными.

Пока он медлил, Шэнь Цинцю сам улёгся на кровать, прижимая к себе ученика, и принялся срывать его нижние одежды.

Вздохи Ло Бинхэ становились всё более судорожными. Придерживая Шэнь Цинцю за талию, он, слегка краснея, пробормотал, запинаясь:

— Учитель… Что с вами такое сегодня?

Притискивая его к себе за бёдра, Шэнь Цинцю шепнул ему на ухо:

— Просто сегодня… я особенно люблю тебя.

Ло Бинхэ застыл. Резко приподнявшись, он стиснул Шэнь Цинцю в объятиях.

— Учитель, я… — выдохнул он, — быть может, не смогу быть нежным.

Шэнь Цинцю рассмеялся в ответ на это предостережение, высказанное с таким напором и самообладанием.

— Ты говоришь так, словно, когда ты нежен, мне от этого легче.

Не дожидаясь реакции Ло Бинхэ, он обеими руками потянулся к нему:

— Эта боль будет для меня сладка, словно патока [12].

— Просто тогда я был в том возрасте, когда переизбыток жизненных сил приводит к быстрому… воодушевлению. Когда обожаемая мной персона принялась прижиматься ко мне, обнимать и тереться об меня — сами посудите, учитель, как я мог сдержаться? Ощущая реакцию своего тела и не имея никакой возможности её подавить, я пуще всего на свете боялся, что и вы это обнаружите… и что же мне оставалось, помимо этой безобразной, постыдной выходки?

Не отнимая ладоней от лица, Ло Бинхэ затряс головой:

— Никто меня не обижал. Ничего не происходит.

Так они и носились по тропинкам, обмениваясь отчаянными воплями — и, само собой, вскоре перебудили весь пик Цинцзин. Повсюду загорались светильники, из темноты то и дело выныривали адепты с горящими факелами в руках.

После этого ежонок наконец замер в его руках, и Шэнь Цинцю тотчас принял наиболее удобную позу, опустив подбородок на макушку Ло Бинхэ, а свободной рукой поглаживая изгиб его спины.

Но, казалось бы, только устроившись, мужчина почувствовал, что больше не в силах держать ученика в объятиях.

— Разумеется, не стал бы, — решительно заявил он.

— Тогда… — вновь начал Ло Бинхэ, — если бы это была не шицзе Нин, а любой другой адепт, то учитель сделал бы это для него, будь он ранен…

Внезапно Ло Бинхэ испустил слабый стон:

— Ах!

— Я нажимаю слишком сильно? — спросил Шэнь Цинцю, тут же снизив давление.

Ло Бинхэ бешено затряс головой.

— Тогда что кричишь? — упрекнул его Шэнь Цинцю. — Такой мужественный парень, как ты, должен стойко переносить столь незначительную боль.

— Это не боль. — Ослабевший голос Ло Бинхэ был не громче комариного писка.

Успокоившись на этом, Шэнь Цинцю некоторое время втирал лекарство, а потом попробовал передать немного духовной энергии через ладонь.

— Ах! — вновь выдохнул Ло Бинхэ.

— Если осмелишься уйти сейчас, впредь не показывайся мне на глаза! — проревел ему вслед Мобэй-цзюнь.

Нет, главный здесь я — твой настоящий отец! Можешь звать меня папочкой!

А если после того, как он возвратится домой, Мобэй-цзюнь начнёт искать, кого бы побить — и не найдёт? При этой мысли Шан Цинхуа поневоле ощутил печаль, словно актёр, уходящий со сцены посреди представления [17] — мир останется тем же, но его здесь больше не будет [18]…

В него тотчас полетела подушка, запущенная с убийственной силой, заставив Шан Цинхуа скривиться от боли.

— Ваше Величество, это моя кровать, — осторожно заметил он, подбирая подушку.

В ответ Мобэй-цзюнь воздел в воздух палец, покачав им, и изрёк полным достоинства и холодного величия голосом:

— Моя.