Глава 3: Гримуар тихо улыбается. "Forget_me_not."
Глава 3: Гримуар тихо улыбается. "Forget_me_not."
Часть 1
Он не понимал. Он не понимал, что она говорит.
Камидзё лежал на дороге весь в крови, глядя снизу вверх на Кандзаки, и думал, что ослышался — от потрясения. Иначе это не имело смысла. Индекс бежала к Англиканской Церкви, спасаясь от магов. Как же те самые маги могли принадлежать к этой самой Англиканской Церкви?
— Вы когда-нибудь слышали об идеальной памяти? — спросила Кандзаки Каори. Голос у неё был слабый, и вид у неё был измученный. Трудно было поверить, что в эту минуту перед ним — одна из десяти сильнейших магов Лондона. Перед ним была просто усталая девушка.
— Да, это же суть её ста трёх тысяч гримуаров, верно? — шевельнул разбитыми губами Камидзё. — Всё у неё в голове. Только не верится, что она действительно помнит всё, что увидела хоть раз. Она же дурочка. На природный талант совсем не похожа.
— ...Кем она вам кажется?
— Просто девушкой.
Кандзаки выглядела скорее уставшей, чем удивлённой.
— Вы думаете, она целый год убегала бы от нашей погони, будь она «просто девушкой»?
— ...
— У Стейла — его огонь, у меня — Нанасэн и Юисэн. Она противостоит магам, произносящим свои магические имена, а сама не может опереться ни на сверхъестественную силу, как вы, ни на магию, как я. Ей остаётся только бежать. — Кандзаки усмехнулась с горечью. — Нас со Стейлом только двое. Я бы и месяца не продержалась против всей организации Несессариус.
Это была правда.
Камидзё наконец узнал правду об Индекс. Он сам не сумел четыре дня уйти от погони, даже обладая Разрушителем Иллюзий, способным одним ударом сокрушить божий механизм. А она...
— Она, вне всякого сомнения, природный талант, — произнесла Кандзаки. — Такого уровня, что при неверном обращении обернётся природной катастрофой. Причина, по которой высшие чины Церкви обращаются с ней не как с человеком, очевидна. Они её боятся. Все боятся.
— Возможно. — Камидзё прикусил окровавленную губу. — Но она всё равно человек. Она не инструмент. Я не могу... позволить вам называть её инструментом!
— Да, — кивнула Кандзаки. — Но то, что она собой представляет сейчас, не так уж отличается от нас с вами.
— ...?
— Более восьмидесяти пяти процентов мозга Индекс заняты ста тремя тысячами гримуаров. Оставшиеся пятнадцать процентов едва справляются с тем, чтобы она была такой же, как мы. — Это было поразительно само по себе, но прежде Камидзё хотел узнать кое-что другое.
— ...И что с того? Что вы вообще делаете? Вы из той же Церкви, что и Индекс, правда? Из этого Несессариуса. Почему вы гонитесь за ней? Почему Индекс говорила, что вы — злодеи из магического общества? — Камидзё молча стиснул зубы. — Или ты хочешь сказать, что Индекс меня обманывала?
Он не мог в это поверить. Если бы она просто использовала его, незачем ей было рисковать жизнью и дать порезать себе спину, чтобы его спасти. Да и без всякой логики — он просто не хотел в это верить.
— ...Она не лгала, — ответила Кандзаки Каори после секундного молчания.
Она говорила так, будто еле дышала, а сердце у неё сжимают в кулак. — Она ничего не помнит. Не помнит ни того, что принадлежит к нашему Несессариусу, ни причины, по которой её преследуют. Раз она не помнит — вынуждена заполнять пробелы тем, что знает. Естественно предположить, что маги, охотящиеся за Индекс Либрорум Прохибиторум, — из магического общества, которому нужны её сто три тысячи гримуаров.
Камидзё вспомнил: Индекс забыла всё, что было больше года назад. — Но подождите. Подождите минуту. Это не сходится. У Индекс ведь идеальная память, да?
Тогда почему она забыла? Что лишило её воспоминаний?
— Она не забыла, — Кандзаки даже дышать перестала. — Если быть точной — я их стёрла. — Камидзё не потребовалось спрашивать, как.
— Пожалуйста, не заставляйте меня произносить его снова, мальчик.
— Я не хочу произносить его никогда больше.
— ...Почему? — спросил он вместо этого. — Почему?! Я думал, ты — соратница Индекс! И не только Индекс так думала — по твоему лицу видно! Ты считала Индекс своим близким другом, разве нет?! Так почему?!
Камидзё вспомнил улыбку, которую подарила ему Индекс.
Это была обратная сторона одиночества, из-за которого он оказался единственным человеком в мире, которого она знала.
— ...Нам пришлось это сделать.
— Почему?! — выкрикнул он, словно завывая на луну над головой.
— Потому что иначе Индекс бы умерла.
Дыхание остановилось. Без всякой видимой причины жар летней ночи, который он ощущал на коже, исчез. Все пять чувств истончились, словно пытаясь спастись от реальности.
Ощущение было таким... Казалось, он умер.
— Как я уже сказала, восемьдесят пять процентов её мозга заняты воспоминаниями о ста трёх тысячах гримуаров. — Плечи Кандзаки чуть дрогнули. — Оставшихся пятнадцати едва хватает на обычную жизнь. Если она будет продолжать накапливать воспоминания, как обычный человек, её мозг быстро переполнится.
— Этого не может быть...
Отрицание. Мозг Камидзё просто отверг это — без всякой логики, без всяких доводов.
— Но... как так? Вы же сами сказали, что этих пятнадцати процентов хватает, чтобы она была такой же, как мы...
— Да, но в одном она отличается от нас. У неё идеальная память. — Голос Кандзаки постепенно лишался всяких чувств.
— И что вообще такое идеальная память?
— ...Это способность помнить всё, что увидел хотя бы раз, верно?
— А разве способность забывать — такая уж плохая вещь?
— ...
— Возможности человеческого мозга удивительно ограничены. Единственная причина, по которой он способен работать на протяжении ста лет, — это то, что ненужные воспоминания уничтожаются в процессе забывания. Например, вы же не помните, что ели на ужин неделю назад? Мозг каждого человека проводит это техническое обслуживание незаметно для хозяина. Иначе люди просто не смогли бы жить. Но, — произнесла Кандзаки ледяным голосом, — она не может этого делать.
— ...
— Она не может забыть ничего: ни количество листьев на придорожных деревьях, ни лица каждого человека в час пик, ни форму каждой капли дождя, падающей с неба. Всё это бессмысленное, мусорное хранилище заполняет её разум в мгновение ока. — Голос Кандзаки заледенел. — То, что у неё остаётся лишь пятнадцать процентов мозга, — смертельная трагедия для неё. Раз она не способна забывать сама, единственный способ выжить — забывать с чужой помощью.
Разум Камидзё рассыпался на куски.
…Что это вообще за история? Разве это не история о том, как неприметный парень спасает несчастную девушку, которую преследуют злые маги, сходится с ней — и под конец с лёгкой болью в груди смотрит ей вслед?
— Вот мы и пришли забрать её под защиту, пока её не утащили те, кто сумеет ею воспользоваться.
— Я хотела бы взять её под нашу опеку, не называя магического имени.
— ...Сколько? — спросил Камидзё.
Вопрос вместо отрицания — где-то в глубине он уже принял это.
— Сколько осталось, прежде чем её мозг переполнится?
— Её воспоминания стираются ровно раз в год. — В голосе Кандзаки была усталость. — Срок — через три дня. Нельзя ни раньше, ни позже. Если не сделать это в точно отведённое время — воспоминания не сотрёшь. ...Я надеюсь, что она ещё не испытала сильных головных болей, которые предшествуют этому.
Камидзё вздрогнул. Верно — Индекс говорила, что потеряла воспоминания о событиях больше года назад.
...И эти головные боли. Камидзё решил, что Индекс потеряла сознание из-за восстановительной магии. Всё же она знала о магии больше любого из них и сама это подтвердила.
Но что, если Индекс ошибалась? — подумал он.
Что, если она двигалась в состоянии, когда её разум мог разрушиться в любую минуту?
— Теперь вы понимаете? — спросила Кандзаки Каори. Слёз у неё не было — словно она запрещала себе подобные дешёвые проявления чувств. — Мы не желаем ей вреда. Более того — без нас её не спасти. Так что отдайте её нам, пока мне не пришлось назвать своё магическое имя.
— ...
В разуме Камидзё возникло лицо Индекс. Он стиснул зубы и зажмурился.
— И ещё: если мы сотрём её воспоминания, она не будет помнить вас. Вы же видели, как она на нас смотрит? Сколько бы вы о ней сейчас ни думали — открыв глаза, она увидит в вас лишь заклятого врага, охотящегося за её ста тремя тысячами гримуаров.
— ...
В этот миг что-то показалось Камидзё странным.
— Спасение её не даст вам ничего.
— ...Что ты имеешь в виду? — В долю секунды это ощущение вспыхнуло, как бензин в огне. — К чёрту всё это! При чём здесь — помнит она меня или нет?! Кажется, ты не понимаешь, так позволь объяснить. Я — соратник Индекс. Я решил быть на её стороне, что бы ни случилось! Даже если это не записано в вашей драгоценной Библии — это никогда не изменится!!
— ...
— Мне казалось, что-то не так. Если она просто забыла — разве нельзя было всё объяснить и развеять недоразумение? Почему вы оставили всё как есть? Почему преследовали её, как враги?! Почему вы просто решили бросить её?! Вы хоть понимаете, каково ей было...
— Да заткнись ты, дилетант!!
Гнев Камидзё был сметён криком Кандзаки, обрушившимся на него сверху. Что стиснуло его сердце — не слова, а обнажённые, необработанные чувства.
— Не смей делать вид, что понимаешь!! Как ты думаешь, каково нам было — стирать её воспоминания раз за разом?! Разве ты можешь это понять?! Ты говорил о Стейле как о садисте и убийце — а знаешь ли ты, что он чувствовал, видя её рядом с тобой?! Знаешь, как он страдал?! Знаешь, как тяжело ему далось — назвать себя её врагом?! Что ты понимаешь в том, как Стейл продолжал марать себя ради самого дорогого ему человека?!
— Что...?
Не успел он опомниться от потрясения, как Кандзаки ударила его в бок — будто пинала футбольный мяч. Удар без малейшего сдерживания отшвырнул тело Камидзё в воздух. Приземлившись, он прокатился ещё два-три метра.
Из желудка в рот поднялся вкус крови.
Но Кандзаки уже прыгнула — прямо вверх, с луной за спиной, — ещё прежде, чем Камидзё успел скорчиться от боли.
Как в дурном сне, она взлетела на три метра над землёй одной лишь силой ног.
— ...!?
Глухой звук. Плоский торец ножен Шичитен Шичито впился в руку Камидзё — как каблук.
Но крика боли он так и не издал. Выражение лица Кандзаки было таким, словно она вот-вот заплачет кровью.
Камидзё испугался.
Не Нанасэн, не Юисэн, не силы одной из десяти сильнейших магов Лондона. Он испугался живых человеческих чувств, которые обрушились на него.
— Мы тоже старались! Мы старались, старались же! Прожили с ней весну, прожили лето, прожили осень, прожили зиму! Собирали ей воспоминания, дали одно-единственное обещание, лишь бы не забыла, вкладывали в руки дневники и альбомы!
Торец ножен снова и снова падал, как машинная игла.
По ногам, по рукам, по животу, по груди, по лицу. Тупые удары раз за разом сокрушали его тело.
— ...Но ничего не помогло.
Камидзё услышал скрежет стиснутых зубов. Рука остановилась.
— Когда мы показывали ей дневники и фотоальбомы, она только извинялась. Что бы мы ни делали, сколько бы раз ни пробовали — даже когда создавали воспоминания заново с самого начала, — ничего не менялось. Всё возвращалось к нулю: был ли ты родственником, другом или возлюбленным. — Её трясло так, что казалось, ещё шаг — и она упадёт. — Мы... больше не могли. Мы не могли видеть её улыбку снова и снова.
С характером Индекс каждое прощание, должно быть, давалось как смерть. Снова и снова переживать такое — это было как жизнь в аду.
Сразу после того как несчастье прощания обрушивалось на неё, она забывала всё и трагически устремлялась навстречу тому же неизбежному несчастью снова.
Вот почему Кандзаки и Стейл предпочли свести её горе к минимуму, а не дарить ей жестокое счастье — знать их. Если у Индекс никогда не будет драгоценных воспоминаний, которые придётся терять, — потрясение от потери памяти будет меньше. Вот почему они предали близкого друга и сыграли роль врагов.
Закрашивая всё, что было памятью Индекс, в сплошную черноту.
Чтобы последний её ад дался ей хоть немного легче.
— ...
Камидзё — так или иначе — понял.
Они были опытными магами. Они делали невозможное возможным. За всё то время, пока Индекс снова и снова теряла память, они, должно быть, искали способ это прекратить.
Им так и не удалось.
И всё же Индекс, конечно, никогда не винила ни Стейла, ни Кандзаки.
Она, должно быть, улыбалась им своей обычной улыбкой.
Осознание, что каждый раз приходится заново строить отношения с ней, не оставило Кандзаки и Стейлу иного пути, кроме как винить себя и падать всё ниже.
Но это было...
— К чёрту! — Камидзё стиснул зубы. — В этих рассуждениях есть место только для вас. Вы не думали об Индекс ни единой секунды! Не прячьте своё малодушие за неё!!
Целый год Индекс продолжала бежать в одиночку, не опираясь ни на кого. Камидзё отказывался принимать, что это был лучший выход. Не позволял себе принять. Не хотел.
— Тогда... что же нам было делать?!
Кандзаки схватила ножны Шичитен Шичито и с силой опустила их на лицо Камидзё.
Он поднял разбитую правую руку и поймал ножны в последний миг.
Страх перед магом — исчез. Напряжение — исчезло.
Тело двигалось. Двигалось!
— Будь вы немного сильнее... — Камидзё стиснул зубы. — Будь вы лицемерами настолько, чтобы держать ложь до конца! Если она боялась потерять воспоминания о прошлом годе — просто дайте ей воспоминания ещё лучше на следующий год! Если бы впереди её ждало достаточно большое счастье, чтобы страх от потери памяти отступил, — ей не пришлось бы продолжать бежать! Это всё, что было нужно!!
Он силой двинул левую руку с переломленным плечом и тоже схватился за ножны. Через силу поднял разбитое тело. Кровь текла из множества мест.
— Вы серьёзно собираетесь драться в таком состоянии?
— ...Заткнись.
— Чего вы добьётесь дракой? — Кандзаки, казалось, была искренне озадачена. — Даже если вы меня одолеете, за мной стоит Несессариус. Я, может, и назвалась одной из десяти сильнейших магов Лондона, но есть те, кто сильнее меня. ...С точки зрения Церкви, я — всего лишь подчинённая, посланная на этот дальневосточный остров. — Это, скорее всего, было правдой.
Если бы они действительно были соратниками Индекс, они бы воспротивились тому, как Церковь обращается с ней как с инструментом. Раз они этого не сделали — значит, существовало неравенство сил, которое не позволяло им.
— Я сказал... заткнись!!
Не важно. Он заставил тело двигаться — хотя оно дрожало так, будто готовилось умереть, — и уставился на Кандзаки, стоявшую перед ним.
Простой взгляд, почти лишённый силы, — но достаточный, чтобы одна из десяти сильнейших магов Лондона сделала шаг назад.
— Всё это не важно! Разве ты взялась защищать людей только потому, что у тебя оказалась сила?! — Камидзё шагнул вперёд разбитыми ногами. — Нет, не поэтому! Не лги! Ты обретаешь силу, потому что было что-то, что ты хотела защитить!
Он схватил Кандзаки за воротник разбитой левой рукой.
— Зачем ты обрела силу?
Он сжал разбитую правую руку в окровавленный кулак.
— Кого ты хотела защитить?!
Этим слабым кулаком он ударил Кандзаки в лицо. В ударе не было и тени силы, а сам кулак брызнул кровью, как помидор.
И всё же Кандзаки повалилась навзничь, будто её отшвырнуло. Шичитен Шичито, кружась, упал на землю.
— Так что же ты здесь делаешь?! — Он смотрел на Кандзаки, упавшую на землю. — Если у тебя столько силы... если ты так всемогуща — почему ты так беспомощна?
Под Камидзё задрожала земля — или так показалось. В следующее мгновение он рухнул на неё, словно ток, питавший его тело, отключился.
(Вставай... Вставай... Сейчас будет контратака...) Зрение окрасилось в темноту.
Камидзё, насильно двигавший телом слишком долго, потерял слишком много крови, чтобы видеть или прийти в себя. Он попытался выставить защиту от контратаки Кандзаки, но смог лишь пошевелить одним пальцем, как гусеница.
Однако контратаки не последовало.
Ничего.
Часть 2
Камидзё разбудили жар и сухость в горле.
— Тома?
Осознав, что лежит в квартире Комоэ-сэнсэй, он почти одновременно осознал, что Индекс смотрит на него — он в футоне.
Через окно лился яркий дневной свет, что само по себе было неожиданностью. В ту ночь Камидзё потерпел поражение от Кандзаки и потерял сознание прямо на глазах у врага. Как всё обернулось потом, он не знал.
Проще говоря, он был так недоволен произошедшим, что даже радости от того, что жив, не испытывал. Комоэ-сэнсэй нигде не было видно — она, видимо, куда-то ушла.
Единственным следом её присутствия была рисовая каша на чайном столике рядом с Индекс. Возможно, это было несправедливо по отношению к Индекс, но он сомневался, что та умеет готовить — учитывая, как она попросила еды, забравшись на его балкон, — и решил, что кашу сварила Комоэ-сэнсэй.
— Честное слово… прямо как больной какой-то. — Камидзё попытался пошевелиться. — Ай, ай. Ну и ну. Раз уже светло, значит, всю ночь пролежал без сознания. Который час?
— Не только ночь, — ответила Индекс, и, кажется, шмыгнула носом.
— ?
Камидзё приподнял бровь, и Индекс сказала:
— Прошло три дня.
— Три дня... Стой, что?! Почему я спал так долго?!
— Не знаю!! — Индекс вдруг закричала.
Дыхание Камидзё перехватило от этого крика, который вырвался, как взрыв гнева.
— Не знаю, не знаю, не знаю! Я правда ничего не знала! Я так была поглощена тем, чтобы уйти от огненного мага, который был в твоём доме, что ни разу не подумала о том, что тебе, может быть, придётся сражаться с другим магом!
Эти гневные слова были направлены не на Камидзё. Её голос терзал саму себя, и Камидзё был так ошеломлён, что не мог вставить ни слова.
— Тома, Комоэ сказала, что ты лежал без сознания посреди дороги. Это она отнесла тебя обратно в квартиру. Я была так рада тогда. Не представляла, что ты был на краю гибели, пока я радовалась только тому, что нам удалось уйти от того идиота-мага!
Слова Индекс вдруг оборвались. Последовала небольшая пауза — достаточно долгая, чтобы медленно вдохнуть и собраться с духом перед главным.
— ...Я не смогла тебя спасти, Тома.
Не шевелясь, прикусив нижнюю губу, Индекс сидела, и её маленькие плечи дрожали. И всё же Индекс не пролила ни единой слезы.
Её сердце не позволяло себе ни малейшего сентиментального порыва. Камидзё понял, что не может найти слов утешения для человека, который поклялся не проронить ни слезинки даже для себя.
Вместо этого он подумал о другом.
Три дня.
Они могли бы напасть в любой момент, если бы захотели. Более того, не было бы ничего удивительного, если бы они забрали Индекс ещё три дня назад, когда Камидзё потерял сознание.
Тогда почему? Камидзё мысленно недоумевал. Замысел противника не читался вовсе.
Он также почувствовал, что за словами «три дня» скрывается нечто большее. По спине пробежал озноб — и Камидзё вдруг вспомнил.
Временной предел!
— ? Тома, что случилось?
Индекс смотрела на него с недоумением. Раз она его узнаёт — маги ещё не стёрли её память. Судя по её поведению, симптомы тоже ещё не начались.
Камидзё почувствовал облегчение, но вместе с тем — желание возненавидеть себя за то, что бездарно потратил последние бесценные три дня. Но он запрятал всё это в груди, не желая, чтобы Индекс знала.
— …Чёрт. Пошевелиться не могу. Что это, меня бинтами обмотали, что ли?
— Тебе больно?
— Больно? Если б было больно — я бы корчился. Откуда столько бинтов? Ты не перестаралась?
— ...
Индекс молчала, и вдруг на глазах у неё выступили слёзы — будто она больше не в силах терпеть.
Это кольнуло сердце Камидзё сильнее любых слов, которые она могла бы прокричать. Он осознал, что отсутствие боли — на самом деле плохой знак.
Комоэ-сэнсэй больше не могла применять восстановительную магию. Индекс, кажется, так и говорила. Было бы проще, умей он лечить раны, потратив немного ОМ, как в РПГ, но мир, видимо, не был так добр.
Камидзё посмотрел на правую руку. Она была всё та же, полностью разбитая, замотанная в бинты.
— Кстати, эспер, прошедший Программу Развития Сил, магией пользоваться не может, так ведь? Вот же морока.
— …Верно. У обычного человека и у эспера разные схемы, — ответила девушка неуверенным тоном. — Кажется, эти бинты должны залечить рану... но ваша наука так неудобна. Наша магия была бы быстрее.
— Может, и так, но я обойдусь без магии.
— ...Что значит «без магии»? — Индекс надула губки, насупившись на его слова. — Тома, ты до сих пор не веришь в магию? Ты такой же упрямый, как человек с безответной любовью.
— Я не то имел в виду. — Камидзё покачал головой, не отрывая её от подушки.
— Просто, если можно, я не хочу видеть то твоё лицо, когда ты говоришь о магии.
Камидзё вспомнил её лицо в коридоре общежития, когда она объясняла магию рун. Глаза — холодные, как бледная полная луна, и тихие, как шестерёнки, отсчитывающие время.
Её слова были обходительнее, чем у экскурсовода в автобусе, и при этом лишены человечности даже больше, чем банкомат. Это было существо, известное как Индекс Либрорум Прохибиторум, — библиотека гримуаров.
И всё же он не мог поверить, что перед ним та же девушка, что сидит сейчас. Вернее, не хотел верить.
— ? Тома, тебе не нравятся объяснения?
— Хах...? Подожди, ты разве не помнишь? Ты говорила о рунах перед Стейлом — как кукла. Честно говоря, мне это совсем не понравилось.
— ...Мм... Ах, понимаю. Я... снова пробудилась.
— Пробудилась?
Судя по тому, как она это произнесла, та куклоподобная форма — и есть её истинное «я». Будто добрая девушка перед ним — фальшивый облик.
— Да, только, пожалуйста, много не говори о том, какова я в пробуждении.
Камидзё не успел спросить — почему. Прежде чем он успел что-то сказать, Индекс произнесла:
— Говорить, когда ты не осознаёшь себя, — это как говорить во сне. Неловко. И ещё, — добавила она, — кажется, в таком состоянии я становлюсь всё больше похожа на холодную машину, и это меня пугает. — Она улыбнулась.
Она улыбнулась так, словно вот-вот упадёт, но не хочет никого тревожить.
Такое выражение не могла бы создать ни одна машина.
Это была улыбка живого человека.
— ...Извини. — Камидзё просто извинился. Он пожалел, что хотя бы на секунду думал о ней как о чём-то нечеловеческом.
— Всё нормально, дурак. — Это «нормально» звучало так, что было неясно — нормально или нет, — но сопровождалось небольшой улыбкой.
— Ты голоден? У нас есть каша, фрукты и закуски — полный набор для больного.
— Как я буду есть с такой рукой...
Он осёкся, когда заметил, что Индекс держит в правом кулаке палочки.
— ...Эм, Индекс-сан?
— Хм? Уже поздно беспокоиться. Если б я не кормила тебя вот так, ты бы умер с голоду за эти три дня.
— ...Хорошо. Просто дай мне минуту собраться, боже.
— Почему? Ты не голоден? — Индекс положила палочки. — Хочешь, помою тебя?
— .....................................................................Эм?
По телу Камидзё прошло непередаваемое ощущение.
(Эх? Что это за ужасное нехорошее чувство? Что это за омерзительная тревога — мысль о том, что если бы я увидел запись этих трёх дней, то умер бы от стыда?)
— ...Хорошо, я не думаю, что у тебя были дурные намерения, но просто сядь вон там, Индекс.
— ? — Индекс помолчала, а потом сказала: — Но я уже сижу.
— ...
Индекс явно исходила из самых добрых побуждений, сидя там с полотенцем, но Камидзё не мог применить к этому слово «невинно».
— Что такое?
— Ах... — Камидзё замолчал, а потом попытался сменить тему. — Я подумал о том, как ты выглядишь отсюда, с футона.
— Я выгляжу странно? Я монахиня — я умею ухаживать за больными.
На самом деле он не находил ничего странного. Чисто-белое монашеское одеяние и материнская забота делали её похожей на настоящую монахиню — и это он признавал с некоторым изумлением, которое, честно говоря, само по себе было невежливым.
И самое важное...
Взгляд этих глаз в слезах и с раскрасневшимися от плача щеками выглядел... весьма...
Но по какой-то причине он просто не мог произнести это вслух, и вместо этого сказал:
— Ах, ничего. Просто заметил, что у тебя волоски в носу тоже серебряные.
— ...............................................................
Улыбка Индекс мгновенно застыла.
— Тома, Тома. Знаешь, что у меня в правой руке?
— Ну, каша... Нет, стой! Не отдавай её гравитации!
В следующее мгновение Камидзё Тому постигло несчастье: его поле зрения заполнила белая каша вместе с миской.
Часть 3
На практике Камидзё и Индекс убедились, что отстирать рисовую кашу от футонов и пижам — та ещё задача. Индекс боролась со склизкими рисинками с лёгкими слезами на глазах, пока стук в дверь не отвлёк её.
— Это Комоэ?
— ...Ты не собираешься извиняться?
Ожогов не было — каша успела остыть, прежде чем обрушиться на него, но Камидзё снова потерял сознание от удара посудой, ожидавший, что каша будет раскалённой.
— О? Что вы здесь делаете у моего дома? — раздался голос за дверью. Похоже, Комоэ-сэнсэй столкнулась с тем, кто стучался, — она как раз возвращалась откуда-то.
(Тогда кто это?)
— Камидзё-тян, я не очень понимаю, что происходит, но, кажется, к нам гости.
Дверь щёлкнула, открываясь, и плечи Камидзё дёрнулись от неожиданности. За спиной Комоэ-сэнсэй стояли двое знакомых магов. Они выглядели несколько успокоенными, увидев, что Индекс сидит, как ни в чём не бывало.
Камидзё нахмурился с подозрением. Конечно, при здравом рассуждении — они пришли забрать Индекс. Однако забрать её можно было ещё три дня назад, когда Камидзё потерял сознание. Незачем было позволять ей свободно ходить до самого дня «процедуры». Можно было запереть её где-нибудь до нужного момента.
(...Так почему же они ждали до сих пор?)
Мышцы сами по себе напряглись при воспоминании о силах магов — огне и мече.
И всё же у Камидзё больше не было причин просто сражаться со Стейлом и Кандзаки. Они — не «Силы Злого Магического Общества А»; они из Церкви Индекс, пришли взять её под опеку. Он беспокоился об Индекс. В конечном счёте, ему не оставалось ничего, кроме как действовать с ними сообща и передать её Церкви.
Но это была лишь точка зрения Камидзё.
Магам незачем было сотрудничать с Камидзё. Проще говоря, не было причины, которая мешала бы им прямо сейчас отрубить ему голову и уйти с Индекс.
Стейл, кажется, получал удовольствие от того, что Камидзё оцепенел при виде них.
— Хе. С такими ранами нам можно не беспокоиться, что ты сбежишь. — Именно в этот момент Камидзё наконец понял, что задумал «враг».
Индекс в одиночку могла уйти от магов. Она ведь почти год сбегала от Церкви сама. Даже если бы они поймали её и где-то заперли — возможно, она легко сбежала бы, если бы была одна.
До предела не осталось и нескольких дней — а если она всерьёз ударится в бега, дело может стать непоправимым. Если запрут — она может вырваться, и возможно, сбежит даже посреди самого ритуала.
Но совсем иначе дело обстоит, если её бременем является раненый, как Камидзё. Вот почему маги не убили Камидзё и позволили ему вернуться к Индекс. Они хотели, чтобы Индекс отказалась от побега ради него и чтобы он служил удобными оковами.
Они пощадили его исключительно для того, чтобы безопаснее и надёжнее взять Индекс под опеку.
— Уходите, маги.
И вот Индекс встала между магами и Камидзё.
Она поднялась и раскинула руки. Отчасти она была похожа на крест, несущий чужие грехи.
Всё шло именно так, как маги и задумали. Индекс отказывалась от бегства из-за оков — Камидзё.
— ... — Стейл и Кандзаки оба чуть дёрнулись.
Казалось, они не могут смотреть на это, хотя всё происходило именно так, как они и рассчитывали.
Камидзё подумал, какое выражение лица у Индекс. Она стояла к нему спиной — он не мог видеть, — но великие маги застыли на месте. Комоэ-сэнсэй не была прямой мишенью её чувств, но всё равно отвела взгляд.
Камидзё подумал, что они чувствовали.
Он подумал — каково это, когда так смотрит на тебя человек, ради которого ты готов убивать.
— ...Стой, Индекс. Они нам не враги...
— Уходите!!
Индекс не слушала.
— Пожалуйста... Я пойду куда скажете и сделаю что скажете. Только прошу вас, умоляю... — Сквозь нагнетённую враждебность прорывался детский плач. — Только не причиняйте больше вреда Томе. — Как сильно это ударило по тем магам, которые когда-то были её ближайшими друзьями?
На миг — лишь на миг — на лицах двух магов появились выражения мучительной боли, словно они что-то отбросили.
Но потом их глаза заледенели, будто кто-то нажал на переключатель.
Это были уже не взгляды людей, смотрящих на близкого человека, — а ледяные взгляды магов, твёрдо решивших свести к минимуму горечь расставания, а не дарить ей жестокое счастье — знать их.
В этих взглядах было чувство к ней — настолько сильное, что они предпочли отречься от дружбы и стать врагами.
Их убеждение не дрогнет.
Не имея воли открыть ей правду, они могли лишь наблюдать, как разворачивается наихудший из сценариев.
— До предела осталось двенадцать часов тридцать восемь минут, — объявил Стейл голосом мага.
Индекс, должно быть, не поняла, что означает «предел».
— Мы просто хотели убедиться, что её оковы функционируют, — чтобы она не сбежала в нужный момент. Они оказались даже более действенными, чем мы ожидали. Если не хочешь, чтобы у тебя забрали эту игрушку, — откажись от мысли о побеге. Понятно?
Это был спектакль. Они, должно быть, хотели плакать от радости, что Индекс в порядке. Хотели потрепать её по голове и приложить лоб ко лбу, проверяя температуру. Настолько она была им дорога.
Все мерзкие слова, которые Стейл говорил об Индекс, — лишь для того, чтобы этот спектакль был убедительнее. На самом деле он, должно быть, хотел раскинуть собственные руки и стать для Индекс щитом. Камидзё не мог представить, какой духовной силы требует то, что он делает.
Индекс не ответила.
Двое магов больше ничего не сказали и просто вышли из комнаты.
(Как дошло до этого...) — Камидзё стиснул зубы.
— Всё хорошо, правда?
Наконец Индекс опустила поднятые руки и медленно повернулась к Камидзё. Он инстинктивно зажмурился — не мог смотреть.
Он не мог смотреть на разбитое слезами и облегчением лицо Индекс.
— Если я договорюсь с ними... — донёсся голос из темноты. — Твою жизнь больше не будут разрушать, Тома. Я не позволю им больше вторгаться в твою жизнь. Не беспокойся.
— ...
Камидзё не мог ответить. Он только думал в темноте за закрытыми веками.
(...Могу ли я отпустить наши общие воспоминания?)
Часть 4
Наступила ночь.
Индекс спала, уткнувшись лицом рядом с футоном. Она заснула ещё до захода солнца, и свет в комнате не горел.
Похоже, Комоэ-сэнсэй ушла в общественную баню, оставив их вдвоём.
Камидзё не был в этом полностью уверен, потому что и сам заснул из-за плохого самочувствия. К тому времени как он проснулся, уже была ночь. Часов в комнате Комоэ-сэнсэй не было, и он не знал, который час. Воздух казался особенно холодным — в голову прокралось слово «предел».
Должно быть, Индекс эти три дня была в постоянном напряжении, потому что она заснула, сражённая усталостью, с открытым ртом — как ребёнок, совсем выбившийся из сил, пока ухаживал за больной матерью.
Похоже, Индекс полностью отказалась от первоначальной цели — просто добраться до какой-нибудь англиканской церкви. Возможно, ей претила сама мысль поднять израненного Камидзё и тащить его до церкви.
Он немного смутился, пока она изредка произносила его имя во сне.
Беззащитное лицо Индекс — как у котёнка — вызывало у Камидзё сложное чувство.
Сколько бы решимости она ни демонстрировала, в конечном счёте всё сложится именно так, как желает Церковь. Доберётся ли Индекс до церкви сама, или маги поймают её на полпути — она всё равно окажется в руках Несессариуса, и её воспоминания сотрут.
Внезапно зазвонил телефон.
Телефон в комнате Комоэ-сэнсэй был чёрным дисковым — его вполне можно было назвать антиквариатом. Камидзё медленно перевёл взгляд на аппарат, издававший старомодный звон, похожий на будильник.
Ему казалось, что нужно ответить, но он не был уверен, вправе ли брать трубку в комнате Комоэ-сэнсэй без её разрешения. Тем не менее он потянулся к трубке. Не то чтобы он очень хотел отвечать на звонок, — просто было бы совестно, если бы назойливый звон разбудил Индекс.
— Это я… Так вы поймёте, кто это?
Из трубки донёсся вежливый женский голос. Даже по телефону чувствовалось, что она старается говорить тихо — словно говорит тайком.
— Кандзаки...?
— Нет, нам обоим полезнее имён друг друга не запоминать. Она... Индекс там?
— Спит. Но... откуда вы знаете этот номер?
— Адрес нам был известен, найти номер — нетрудно. — Голос Кандзаки не был спокойным. — Если она спит — тем лучше. Выслушайте меня.
— ? — Камидзё нахмурился с подозрением.
— Как я уже упоминала, предел — сегодня в полночь. Мы составили расписание, чтобы к тому времени всё было кончено.
Сердце Камидзё замерло. Он знал, что другого способа спасти Индекс нет. Знал, но когда это «конец» встало перед ним вот так — почувствовал себя в ловушке.
— Но... — Дыхание Камидзё участилось. — Почему вы мне это говорите? Просто прекратите. Если вы скажете мне это, я могу захотеть сопротивляться — даже если это будет стоить мне жизни.
— ...
Из трубки — тишина.
Но не полная. В ней слышалось подавленное дыхание. Очень человеческая тишина.
— …Тогда вам нужно время на прощание?
— Что...?
— Скажу честно. Когда нам впервые предстояло стереть её воспоминания, мы провели предшествующие три дня, только создавая новые. В последнюю ночь не делали ничего — только цеплялись за неё, рыдая. Я считаю, что и вы имеете на это право.
— Издеваешься… — Камидзё думал, что раздавит трубку в кулаке. — Это то же самое, что сдаться! Вы просто говорите мне — сдайся! Вы говорите мне — откажись от права отчаянно бороться!!
— ...
— Если не понимаешь — объясню: я ещё не сдался. Более того — не смогу сдаться, что бы ни случилось! Если потерплю поражение сто раз — поднимусь сто раз. Если тысячу — на коленях, но поднимусь тысячу раз! Вот и всё! Я сделаю то, что не смогли вы!!
— Это не разговор и не переговоры. Это просто сообщение и приказ. Что бы вы ни задумали — мы заберём её в назначенное время. Попытаетесь помешать — сломаем и вас. — Голос мага был ровен, как голос банковской служащей.
— Возможно, вы пытаетесь торговаться, рассчитывая на человечность, которая ещё осталась во мне, — именно поэтому я отдаю вам этот жёсткий приказ. — Голос Кандзаки был холоден, как японский меч, обнажённый в ночном воздухе. — Попрощайтесь с ней и уйдите до нашего прихода. Ваша роль — служить ей оковами. Судьба цепей, лишившихся своей цели, — быть разрубленными.
Слова мага не были просто словами враждебности или пренебрежения. Она звучала так, словно пытается остановить раненого от борьбы, которая лишь причинит ему новый вред.
— Что... что за... — Этот тон отчего-то разозлил Камидзё, и он огрызнулся. — Все подряд сваливают собственное бессилие на других. Вы же маги, верно? Я думал, маги делают невозможное возможным?! Но посмотрите на вас! Неужели в самом деле ничего нельзя сделать магией?! Неужели вы можете встать перед Индекс и гордо сказать, что перепробовали все варианты?!
— ...Магией это не исправить. Я бы не гордилась, но солгать этой девушке для меня невозможно, — проговорила Кандзаки сквозь стиснутые зубы. — Если б можно было что-то сделать, мы бы сделали это давно. Никто бы не хотел прибегать к такому жестокому окончательному решению, если бы был выбор.
— ...Что?
— Не понимая положения, вы даже сдаться не можете. Не лучший способ провести с ней последние минуты, но помогу вам хотя бы отчаяться. — Маг говорила ровно, словно читала по Библии. — Её идеальная память — не разновидность эсперской способности и не разновидность магии. Это её природная часть. То же самое, что плохое зрение или аллергия. Это не проклятие, которое можно снять.
— ...
— Мы — маги. Всё, что создано магией, подвержено риску быть развеяно магией.
— Я думал, это антиоккультная система защиты, созданная специалистом по магии? Разве нельзя что-то сделать с её ста тремя тысячами гримуаров?! Трубят на весь свет, что схвативший её получит силу бога, — а вылечить голову одной девчонке не могут, мелко же!
— Вы о Боге Магии. Церковь смертельно боится, что Индекс взбунтуется. Вот почему на неё надели «ошейник»: техническое обслуживание, которое может проводить только Церковь, — один раз в год, путём стирания воспоминаний. Вы правда думаете, что они оставят ей хоть малейший шанс снять этот ошейник самой? — Кандзаки говорила тихо. — Вероятно, в её ста трёх тысячах гримуаров есть намеренные пробелы. Например, ей, скорее всего, запрещено было запоминать гримуары, связанные с манипуляцией памятью. Рискну предположить, что Церковь выстроила нечто подобное.
— Проклятье, — пробормотал Камидзё себе под нос. — ...Ты сказала, что восемьдесят процентов мозга Индекс занято информацией из ста трёх тысяч гримуаров, верно?
— Да. На самом деле восемьдесят пять, но нам, магам, уничтожить эти гримуары невозможно. Оригинальный гримуар не под силу уничтожить даже инквизитору, а значит, мы можем лишь опустошить оставшиеся пятнадцать процентов — её воспоминания, — чтобы освободить место в голове.
— ...А что насчёт нас — со стороны науки?
— ...
Она замолчала.
Камидзё задумался: неужели это возможно? Маги знали свою область — магию — вдоль и поперёк, и им это не удалось. Если они не собираются сдаваться, естественно переключиться на другую область.
Например — науку.
А если туда переходить, разумно иметь того, кто будет посредником. Это всё равно что взять местного проводника, оказавшись в чужой стране, где нужно идти неизвестными дорогами и договариваться с разными людьми.
— ...Было время, когда я думала так же. — Камидзё не ожидал этого от неё.
— Честно говоря, я просто не знала, что делать. Мир магии, в который я абсолютно верила, не смог спасти одну девушку. Я понимаю это желание — хвататься за соломинку.
— ...
Камидзё почувствовал, что будет дальше.
— И всё же отдать дорогую мне девочку вам, стороне науки, у меня рука не поднимается.
Он ожидал этого, но когда услышал — всё равно ощутил, будто ему вонзили что-то в мозг.
— Во мне, наверное, говорит гордыня: раз уж не смогли мы, маги, то и вам, науке, не суметь. Ваши грубые методы — накачивать её какими-то неизвестными препаратами и кромсать скальпелем — лишь напрасно сократят ей жизнь. Я не хочу видеть, как над ней глумятся машины.
— Издеваешься. Не пробовала — и туда же. Тогда вопрос. Ты вот легко говоришь «стереть память», а что такое потеря памяти вообще — понимаешь? — Ответа не последовало.
(Она явно мало знает о науке.)
Камидзё подтащил к себе ногой несколько учебников по Программе Развития Сил, лежавших на полу. Руководство по развитию способностей — смесь нейронауки, редкой психологии и реактивных препаратов.
— Как вы можете рассуждать об идеальной памяти и потере воспоминаний, если не знаете даже, что это такое? Потеря памяти бывает разной. — Он начал перелистывать страницы. — Старение... что-то вроде старческого слабоумия. Воспоминания можно потерять от алкогольного опьянения. Есть болезнь мозга — болезнь Альцгеймера, и есть ТИА — когда кровь перестаёт поступать в мозг и воспоминания исчезают. Потеря памяти является также побочным эффектом общих анестетиков — таких как галотан, изофлуран и фентанил, производных барбитуровой кислоты и препаратов вроде бензодиазепина.
— ??? Бензо... что?
Голос Кандзаки был на удивление растерянным, но Камидзё не обязан был ей всё объяснять и проигнорировал вопрос.
— Если проще — медицинских способов уничтожить чьи-то воспоминания масса. А это значит, что существуют методы, недоступные вам, которые способны убрать её сто три тысячи гримуаров, ты идиотка.
Дыхание Кандзаки остановилось.
Однако эти методы воспоминания не убирали. Вместо этого они повреждали клетки мозга. Старик с деменцией теряет воспоминания, но памяти у него от этого не прибавляется.
Но об этом Камидзё умолчал. Пусть это и блеф — ему нужно было остановить магов от принудительного стирания её памяти.
— И к тому же это Академград. Здесь полно эсперов, способных управлять чужим разумом такими силами, как Психометрия или Манипуляция. Не говоря уже о том, что везде исследовательские учреждения. Сдаваться — слишком рано. Говорят, в Токивадай есть даже эспер пятого уровня, который одним прикосновением вытягивает чужие воспоминания. — Вот где действительно был последний луч надежды.
Из трубки — ни звука.
Камидзё продолжал давить на Кандзаки, которая начала проявлять признаки колебания.
— Ну что? Что ты решишь, маг? Так и будешь мне мешать? Бросишь попытки и положишь чужую жизнь на весы — за неимением лучшего?
— ...Эти слова слишком дёшевы, чтобы убедить врага, — произнесла Кандзаки с лёгкой ноткой самоиронии. — У нас есть проверенный и надёжный метод спасти ей жизнь. Вашей непроверенной авантюре я поверить не могу. Может, всё это стоит назвать одним словом — безрассудство?
Камидзё помолчал мгновение.
Он попытался найти возражение, но ничего не нашёл.
Пришлось принять.
— ...Справедливо. В итоге мы с вами просто не можем понять друг друга.
Пришлось принять, что она — враг, несмотря на то что могла бы понять его. Всё же она когда-то была в той же ситуации.
— Да. Если бы люди, желающие одного и того же, всегда становились союзниками — мир давно был бы сплошь мирным, — сказала она.
Пальцы Камидзё чуть сильнее сжали трубку.
Эта разбитая правая рука — его единственное оружие, способное отрицать даже божий механизм.
— ...Тогда ты — мой заклятый враг, и я тебя одолею, — произнёс он.
— С учётом разницы в наших физических возможностях — результат очевиден. Вы всё ещё готовы делать ставку?
— Отлично. Повышаю ставку. Мне просто нужно заманить вас в условия, где победа за мной гарантирована. — Камидзё обнажил клыки в трубку.
Стейл ведь не был слабее Камидзё. Тот победил лишь потому, что Стейл проиграл системе пожаротушения. Иначе говоря — разницу в силе можно компенсировать стратегией.
— Учтите заранее: если она потеряет сознание ещё раз — считайте, что уже поздно. — Слова Кандзаки были остры, как кончик меча. — В полночь мы будем там. Времени у тебя мало, но пусть твоя последняя бесполезная борьба будет достойной.
— Ты у меня ещё наплачешься, маг. Спасу её и заберу всю сцену себе.
— Молитесь и ждите, — со смехом сказала она, и связь оборвалась.
Камидзё молча положил трубку и уставился в потолок — словно смотрел в ночное небо на луну.
— Чёрт!
Он опустил правый кулак на татами — будто ударил придавленного противника. Разбитая правая рука не болела ни капли. В голове творился такой хаос, что боль просто исчезла.
Он держался довольно бравурно во время разговора, но он не был ни нейрохирургом, ни профессором нейронауки. Что-то, возможно, и поддавалось бы научному решению, но обычный старшеклассник понятия не имел, что именно.
И всё же — остановиться он не мог.
Он чувствовал острое нетерпение и тревогу — как будто оказался посреди пустыни, где во все стороны один горизонт, и ему сказали: иди обратно в город.
Когда предел наступит, маги безжалостно уничтожат воспоминания Индекс. Скорее всего, они уже залегли в засаде рядом с домом — на случай если те попытаются бежать.
Он не понимал, почему маги не атакуют прямо сейчас. Может, из сочувствия к Камидзё. Может, не хотят трогать Индекс прямо перед пределом. Он не знал — ни того, ни другого, ни чего-то третьего.
Он смотрел на лицо Индекс, которая спала, свернувшись на татами.
Потом встал — полный решимости.
В Академграде более тысячи исследовательских учреждений — крупных и мелких, но у Камидзё, простого ученика, не было ни связей, ни знакомств. Нужно будет связаться с Комоэ-сэнсэй.
Вопрос, можно ли что-то успеть меньше чем за сутки, был законным. Предел Индекс приближался, но у Камидзё уже был тайный план на этот счёт: если мозг переполнится от накопления новых воспоминаний — не купить ли время, погрузив её в сон, чтобы она не получала новых?
Препарат вроде того из «Ромео и Джульетты», вводящий в состояние мнимой смерти, звучал совсем нереально, но до этого доводить незачем. По сути, достаточно усыпить её, скажем, веселящим газом — общей анестезией для операций.
Беспокоиться о том, что она будет видеть сны и создавать воспоминания таким образом, не нужно. Камидзё немного узнал о системе сна на занятиях по развитию способностей. Он был почти уверен, что сны снятся лишь в состоянии лёгкого сна. Как только погружаешься в глубокий сон, мозг отдыхает до такой степени, что забывает даже о том, что видел сны.
Итак, Камидзё нужно было сделать две вещи.
Первая — связаться с Комоэ-сэнсэй и получить помощь от исследовательского учреждения, занимающегося нейронаукой или, возможно, эсперскими силами, связанными с разумом.
Вторая — проскользнуть мимо магов и вывести Индекс, или создать условия, при которых он сможет одолеть обоих.
Камидзё решил начать со звонка Комоэ-сэнсэй. Но, подумав, понял, что номера её телефона у него нет.
— Ну и болван же я... — сказал он, едва не желая умереть, и огляделся по сторонам.
Ничего необычного — только тесные четыре с половиной татами, похожие на лабиринт неизвестного вида. Без света комната была темна, как ночное море, и книги с опрокинутыми банками от пива, разбросанные по полу, казалось, что-то прячут за собой. Когда он подумал обо всех ящиках в буфете и шкафу, у него едва не поплыло в голове.
Попытка найти номер мобильного телефона, которого здесь могло и не быть, — безумная задача. Примерно как найти батарейку, выброшенную вчера и уже попавшую на свалку.
И всё же — останавливаться нельзя. Камидзё начал переворачивать всё вокруг в поисках записки или чего-то, где мог быть её номер. Каждая минута и каждая секунда были на счету, поэтому искать то, чего могло и не быть, — это было сумасшествие. С каждым ударом сердца нарастало раздражение, с каждым вдохом — нетерпение. Со стороны это, пожалуй, выглядело бы просто как злость, разметающая всё кругом.
Он заглянул в глубь шкафа, вытащил все книги с полки. Пока Камидзё буйствовал, Индекс продолжала спать, свернувшись на полу, — будто для неё время остановилось.
Видя её в полном «режиме кота в котацу», он как-то странно захотел её ударить, но в тот же момент из записной книжки, похожей на расходную тетрадь, вылетел и упал к его ногам клочок бумаги.
Это был распечатанный счёт за мобильный телефон Комоэ-сэнсэй.
Камидзё немедленно схватил бумажку и увидел одиннадцатизначный номер. Похоже, в прошлом месяце она потратила на мобильный целых 142 500 иен. Должно быть, попалась на какой-то ужасный тариф. В другое время он катался бы от смеха дня три, но сейчас было не до того. Нужен звонок — он направился к чёрному телефону.
Было ощущение, что поиск номера занял немало времени.
Прошло несколько часов или несколько минут — он не знал. Сердце Камидзё было загнано в такой угол, что чувство времени сбилось.
Он набрал номер, и Комоэ-сэнсэй сняла трубку после третьего гудка — будто засекла время.
Почти теряя голос от напряжения, Камидзё прокричал «объяснение», которое сам едва понимал, — разум просто не мог упорядочить то, что он хотел сказать.
— ...Хм? Моя специализация — пирокинез, поэтому знакомств в области манипуляций разумом у меня немного. Наверное, подойдут институт Такидзавы или университетская больница Тодай, но их оборудование второго сорта. Безопасный вариант — пригласить эспера, превосходящего в нужной области. Я знаю, что Йотсуба-сан из Правосудия — телепат четвёртого уровня, и она, пожалуй, согласится помочь.
Он не объяснил толком, но Комоэ-сэнсэй всё равно без промедления выдала ответ. Камидзё окончательно понял, что нужно было проконсультироваться с ней с самого начала.
— Но, Камидзё-тян. Сотрудники института — пропащие люди с перевёрнутым режимом дня, это ладно, но вот эсперов-школьников поднимать в такой час тяжеловато. Может, пока просто подготовим кровать в каком-нибудь учреждении?
— Что? ...Нет, сэнсэй. Прошу прощения, но это срочно. Нельзя ли разбудить их прямо сейчас?
— Но, — Комоэ-сэнсэй выдержала паузу, от которой хотелось лезть на стену, — сейчас же полночь.
Камидзё внезапно застыл. В комнате не было часов, но даже если бы они были — у него не хватило бы духу посмотреть на время.
Взгляд прикипел к Индекс.
Она лежала, свернувшись, и крепко спала на татами, но руки и ноги, раскинутые в стороны, не двигались. Совсем не двигались.
— ...Ин... декс? — осторожно позвал Камидзё.
Индекс не пошевелилась.
Как человек с жаром, она провалилась в глубокий сон — полностью без ответа.
Из трубки донёсся голос, но Камидзё выронил её, не успев разобрать слов. На ладонях выступил холодный пот. В животе появилась ужасная тяжесть — будто туда уронили шар для боулинга.
В коридоре, ведущем к квартире, послышались шаги.
— В полночь мы будем там. Времени у вас мало, но пусть последняя ваша отчаянная попытка выйдет красивой.
В тот миг, когда эти слова всплыли в памяти, входная дверь слетела с петель ударом снаружи. Бледный лунный свет хлынул в комнату — как солнечный свет, пробивающийся сквозь листву в чаще леса.
На фоне идеального полнолуния в дверном проёме стояли двое магов.
В тот миг стрелки всех часов по всей Японии показывали ровно полночь.
А значит — время одной девушки подошло к пределу.
Именно это и означало.