Эпилог: Конец истории о девочке — Индексе Запрещённых Книг. Index-Librorum-Prohibitorum.
Эпилог: Конец истории о девочке — Индексе Запрещённых Книг. Index-Librorum-Prohibitorum.
— Видимо, ничего страшного, — сказал упитанный доктор в смотровом кабинете университетской больницы.
Доктор повернулся на кресле с колёсиками. Похоже, он и сам знал, что похож на лягушку: на бейджике у него красовалась наклейка с маленькой квакшей.
Индекс питала огромную любовь к человечеству — однако учёных к этому числу не относила. Маги были теми ещё чудаками, но учёные, по её мнению, были ещё чуднее.
И почему она наедине с таким типом, думала Индекс, но спутника рядом нет — значит, ничего не поделаешь..
Спутника ведь нет.
— Я не люблю разговаривать вежливо с теми, кто не является моим пациентом, так что хватит. Один вопрос — и последний — как ваш врач: зачем вы пришли в мою больницу?
Ответа на этот вопрос не знала даже сама Индекс.
Никто — воистину никто — не сказал ей правды.
Ей было не по себе оттого, что маги, которых она считала своими врагами, рассказали ей о ежегодном стирании памяти и о том, как один мальчик рискнул жизнью, чтобы спасти её от всего этого ужаса.
— Но три человека без удостоверения в Академграде — это всё-таки сюрприз. Знаете ли вы, что какой-то странный луч сбил один из наших разведывательных спутников? У Правосудия теперь работы невпроворот.
(Это явно было не одним первым и последним вопросом.)
Индекс оказалась одной из трёх без документов. Два других — скорее всего, те самые маги. Они гнались за ней по всему городу, но в итоге привезли её в больницу и исчезли без следа.
— Кстати, вот это письмо — от них, не так ли?
Доктор с лягушачьим лицом уставился на конверт в руках Индекс — в каком мог бы лежать разве что любовный конверт. С сердитым видом Индекс разорвала конверт и вытащила листок.
— О? Я думал, оно адресовано тому мальчику, а не вам.
— Неважно, — отрезала Индекс с негодованием.
На конверте значилось имя «Стейл Магнус», а начиналось письмо словами «Дорогой Камидзё Тома» — это само по себе было подозрительно. Наклейка в виде сердечка на конверте источала откровенную враждебность.
Как бы то ни было, письмо гласило:
Стандартные приветствия — пустая трата времени, потому опускаю.
Ну ты и учудил, ублюдок… Хотел бы продолжить в том же духе, но если дать волю всем своим чувствам, мне не хватит бумаги, даже если вырубить все деревья на планете. Поэтому буду краток — ублюдок.
Таким оно было ещё восемь страниц. Индекс молча, листок за листком, старательно и обстоятельно комкала бумагу и швыряла за спину. Лягушачья физиономия доктора с каждым новым бумажным шаром, летевшим на пол его рабочего места, становилась всё более недовольной — однако ничего сказать он не мог: Индекс излучала особую атмосферу исподтишка запуганного ребёнка, вот-вот готового расплакаться.
На девятой, последней странице было написано следующее:
Ладно, соблюдая минимальные приличия — в благодарность за помощь — объясняю вам ситуацию с девочкой. Не хочу, чтобы между нами оставались долги. В следующий раз, когда мы встретимся, мы будем врагами.
На одних ваших учёных полагаться боязно, так что, пока врачей не было, мы и сами её осмотрели. Она, кажется, в порядке. Высшее руководство Англиканской Церкви хочет как можно скорее её вернуть — теперь, когда ошейник снят. А на деле это, пожалуй, скорее выжидание. Хотя признаю: держать её с вами хоть секунду — невыносимо.
Тем не менее, находясь в режиме Пера Иоанна, подготовленном Церковью, она использовала магию на основе ста трёх тысяч гримуаров. Теперь, когда Перо уничтожено, не исключено, что она сможет пользоваться магией по собственной воле. Если разрушение Пера Иоанна привело к восстановлению её магических сил, нам нужно перегруппироваться.
Впрочем, реалистично говоря, её магические силы вряд ли восстановились. Предосторожность лишней не бывает — Бог Магии, способный свободно обращаться к ста трём тысячам гримуаров, — это нечто поистине опасное.
(К слову: это не означает, что мы сдались и оставляем её вам. Как только соберём необходимую информацию и снаряжение, мы вернёмся, чтобы забрать эту девочку. Резать спящему горло не в моём вкусе, так что молитесь и ждите.)
P.S. Это письмо самоуничтожится после прочтения. Пусть вы и добрались до правды — это наказание за самовольную «ставку». Оторвёт хоть один палец на вашей хвалёной правой руке — и то ладно.
На бумаге была вырезана одна из рун Стейла. Едва Индекс в панике швырнула письмо прочь, оно с треском рассыпалось на куски.
— У вас весьма экстравагантные друзья. Они что, пропитали письмо жидкой взрывчаткой?
То, что взрыв письма нисколько не удивил доктора, заставило Индекс на полном серьёзе усомниться в его рассудке. Впрочем, её собственные чувства тоже словно притупились — никаких других мыслей в голову не приходило. Поэтому она решила заняться тем, ради чего пришла в больницу с самого начала.
— Если хотите узнать о том мальчике, быстрее всего будет встретиться с ним напрямую… — проговорил доктор с лягушачьим лицом, явно забавляясь. — …хотя нет. Оказаться в шоке перед самим мальчиком было бы невежливо. Давайте сначала проведём небольшой вводный инструктаж.
● ● ●
Она постучала дважды.
Только и всего — но сердце Индекс готово было вырваться из груди. Ожидая ответа, она то и дело вытирала ладони о подол своего монашеского одеяния и крестилась.
— Да? — отозвался мальчик.
Индекс потянулась к двери и замерла: он ведь не позвал её войти. Она колебалась, стоит ли спросить разрешения. Но ещё больше боялась услышать что-то вроде: «Ну сколько можно, заходи уже». Боялась — очень, очень.
Она открыла дверь рывком, точно робот. Это оказалась не обычная палата на шестерых, а отдельная. Стены, пол и потолок — всё было белоснежным, что сбивало с толку чувство расстояния и делало комнату неправдоподобно большой.
Мальчик сидел на белоснежной кровати. Окно рядом было открыто, и белоснежная занавеска чуть покачивалась.
Он был живой.
Одна лишь эта мысль едва не заставила Индекс расплакаться. Она никак не могла решить — броситься ли к нему прямо сейчас или сначала хорошенько вцепиться зубами в макушку за всё это безрассудство.
— Э-э... — сказал мальчик с недоумевающим видом; голову его обматывала повязка, точно налобная лента. — Вы случайно не ошиблись комнатой?
Голос у мальчика был вежливым и осторожным — голосом человека, который прощупывает почву.
Голосом человека, который звонит незнакомцу, чьего лица никогда не видел.
— Это не просто забвение — это полное разрушение памяти.
В голове Индекс всплыли слова, которые сказал ей доктор там, в ледяном летнем смотровом кабинете.
— Он не «забыл» воспоминания. Клетки мозга были физически уничтожены. Не представляю, как он мог бы снова их вспомнить. Честно говоря — такое ощущение, что кто-то вскрыл ему череп и прошёлся по содержимому электрошокером.
— ...
Дыхание Индекс остановилось. Ей ничего не оставалось, как опустить взгляд.
Серьёзные повреждения мозга мальчика стали следствием принудительного чрезмерного использования его способностей эспера и ударов световых перьев — тех самых, что выпустила сама Индекс. (Так ей сказали. Она сама ничего не помнила.)
Поскольку это было физическое повреждение — то есть просто рана — теоретически его можно было исцелить с помощью восстановительной магии, как и разрезанную спину самой Индекс. Однако у этого прозрачного мальчика была правая рука — Разрушитель Иллюзий. Любую магию, во благо или во вред, он сводил на нет.
Иными словами — попытайся она исцелить мальчика, восстановительная магия не подействовала бы.
Всё сводилось к одному: разум и душа мальчика погасли — при том что тело осталось живым.
— Прошу прощения?
Голос у мальчика был растерянным… нет, встревоженным.
Индекс отчего-то не могла позволить себе слышать, как этот пустой мальчик говорит подобным образом. Он пострадал ради неё. Несправедливо, что теперь он за неё беспокоится.
Индекс загнала внутрь то, что подступало к горлу, и глубоко вздохнула. Она попыталась улыбнуться — кажется, получилось.
Мальчик был прозрачен насквозь: он совсем не помнил Индекс.
— Прошу прощения, вы в порядке? У вас такой грустный вид.
Этот прозрачный мальчик одним словом разрушил её тщательно выстроенную улыбку. Индекс вдруг вспомнила, что он всегда умел заглянуть за улыбку.
— Я в полном порядке, — проговорила Индекс, стараясь не сбиться с дыхания. — Конечно, в порядке. — Пустой мальчик некоторое время изучал её лицо.
— ...Прошу прощения. Мы были знакомы?
Этот вопрос оказался для Индекс невыносимее всего — он окончательно доказывал, что пустой мальчик ничего о ней не знает.
Ничего. Совсем ничего.
— Да, — ответила Индекс, стоя посреди палаты. Она держалась, как ученица начальной школы из манги, которую выставили в коридор за забытое домашнее задание.
— Тома, ты не помнишь? Мы познакомились на балконе твоего общежития.
— ...Я живу в общежитии?
— Тома, ты не помнишь? Ты разрушил мою Ходячую Церковь правой рукой.
— Что такое Ходячая Церковь? ...Какая-нибудь новая религия для пробежек?
— ...Тома, ты не помнишь? Ты сражался с магами ради меня.
— Тома — это чьё-то имя?
Индекс чувствовала, что долго не выдержит.
— Тома, ты не помнишь?
И всё же нужно было спросить ещё одно.
— Тома, ты не помнишь? Индекс очень любила Тому.
— Прости, — сказал прозрачный мальчик. — А что такое «Индекс»? Звучит не как имя человека. У меня кошка или собака?
— Ве-э... — Индекс почувствовала, как желание заплакать поднимается до самой груди — и подавила его, загнала внутрь.
Загнала — и улыбнулась. Улыбка вышла далеко не идеальной, но всё-таки это была улыбка — пусть и на грани.
— Обманула! Купилась, купилась! Ха-ха-ха-ха!!
— Хве-э…?
Индекс замерла на месте.
С лица пустого мальчика слетело выражение неуверенности. Его разом сменила свирепая и невыносимо злодейская ухмылка с оскаленными клыками.
— Что ты так переживаешь из-за того, что тебя назвали кошкой или собакой, мазохистка? Что, нравятся ошейники и всё такое? Ну уж нет, я не собираюсь заканчивать это признанием в тайной страсти к похищению и заточению маленьких девочек. — Где-то по пути пустой мальчик наполнился красками.
Индекс не понимала, почему. Она решила, это что галлюцинация, — потёрла глаза. Решила, что ей послышалось, — прочистила уши. Казалось, её идеально сидевшее одеяние вдруг стало таким большим, что одно плечо вот-вот соскользнет.
— Как? Что?.. Тома? Как?.. Мне сказали, что клетки мозга были уничтожены и ты всё забыл…
— ...Брось. Ты говоришь так, будто лучше бы я и правда забыл. — Камидзё вздохнул. — Ты и правда медленно соображаешь. Да, клетки мозга были повреждены. По идее, у меня должна была быть амнезия. Верно?
— «По идее»?
— Ага. Потому что повреждение ведь было нанесено магической силой. — Аа, — произнесла Индекс, внезапно что-то осознав.
— Вот именно. Вот именно же, вот именно-с — три степени вежливости. Тогда всё просто. Я коснулся собственной головы правой рукой и применил на себе Разрушитель Иллюзий.
— Аа-а... — Индекс без сил опустилась на пол.
— Если коротко: нужно было нейтрализовать магическое повреждение, прежде чем оно добралось до мозга и нанесло необратимый урон. Если бы это было что-то ближе к физическому явлению — как огонь Стейла — ничего бы не вышло. Но те световые перья были просто странной сверхъестественной силой, поэтому проблем никаких не возникло.
Это как с горящим фитилём: перережешь его прежде, чем огонь дойдёт до заряда, — взрыва не будет. Прежде чем повреждение, распространявшееся по телу Камидзё, успело добраться до мозга, он нейтрализовал само повреждение.
Звучало нелепо. Совершенно нелепо — но Разрушитель Иллюзий этого мальчика мог аннулировать даже правила, созданные Богом.
Индекс так и осела на пол, подвернув ноги набок, и смотрела снизу вверх на лицо Камидзё. Теперь она была уверена: плечо её абсолютно монашеского одеяния и вправду соскользнуло. Выражение у неё было откровенно глупым.
— Ха-ха-ха. Ну и видок у тебя был. Ты ведь вечно всех дёргаешь своим самопожертвованием — может, теперь хоть на себя по-другому посмотришь? — ... — ответить она не могла.
— ...Хм? ...Э-э.
Камидзё слегка стушевался, и тон у него изменился.
Индекс медленно опустила голову, и длинные серебристые пряди скрыли её лицо. Сидя на полу, она едва заметно вздрагивала плечами. Похоже, она сжала зубы.
— Гм, хотел бы задать один вопрос. Позволите, принцесса? — В голосе Камидзё появился неприятный оттенок, и он снова стал осторожно прощупывать почву.
— Что? — ответила Индекс.
— Э-э... Вы случайно не сердиты?
● ● ●
Прозвенел сигнал вызова медсестры.
Крик мальчика, которого укусили в макушку, разнёсся по всей больнице.
● ● ●
Под аккомпанемент каких-то сердитых звуков Индекс вышла из палаты.
— О? — раздался голос у входа. Доктор с лягушачьим лицом вошёл ровно в тот момент, когда Индекс выходила, и они едва не столкнулись. — Я пришёл, потому что сработал вызов медсестры, но... О, это нехорошо.
Верхняя половина туловища мальчика сползла с кровати; он плакал, обхватив макушку обеими руками.
— Я умру. Я и правда умру, — бормотал он себе под нос с такой убедительностью, что становилось не по себе.
Доктор покосился на открытую дверь в коридор, потом снова повернулся к Камидзё.
— И стоило это делать?
— Что именно? — переспросил мальчик.
— Вы ведь ничего не помните.
Пустой мальчик замолчал. Реальность, которую создал Бог, не была такой доброй и тёплой, как то, что он наговорил той девочке.
В результате магии, поразившей их обоих, мальчик и девочка потеряли сознание в квартире — а двое, назвавшихся магами, привезли их в больницу. Маги объяснили врачам, что произошло, и те, разумеется, не поверили. Мальчику всё это рассказали лишь потому, что врачи решили: он имеет право знать.
Для него это было всё равно что читать чужой дневник. Для него не имело значения, что написано в чужом дневнике о девочке, которую он не мог представить в лицо и не узнал бы при встрече.
То, что он наговорил ей, было не чем иным, как сочинением на основе чужого дневника. Даже если в нём говорилось, что правая рука, замотанная в бинты, обладает силой, способной разрушить даже Божий замысел… По-настоящему он в это не верил.
— А разве не стоило? — сказал пустой мальчик.
Пусть это и был чужой дневник — такой увлекательный… и такой горький. Воспоминания не вернутся никогда, но ему почему-то удалось воспринять это как нечто очень печальное.
— Почему-то мне не хотелось, чтобы та девочка плакала. Вот что я чувствовал. Не знаю, что это было за чувство, и, наверное, никогда не вспомню — но всё равно чувствовал именно это. — Пустой мальчик улыбнулся совсем бесцветной улыбкой. — Доктор, почему вы поверили всей этой истории? Быть врачом — это ведь, наверное, быть дальше всего от магов и магии.
— Не обязательно. — На лягушачьем лице доктора появилось гордое выражение. — Больницы и оккультизм связаны теснее, чем кажется. …Я имею в виду не призраков в больничных коридорах. В зависимости от религии некоторые пациенты отказываются от переливания крови, от операций — и при этом подают на вас в суд, хотя вы спасли им жизнь. Для врача лучшее правило: когда дело касается оккультного, просто делать так, как говорит пациент.
Доктор улыбнулся — сам не зная почему. Увидев, что мальчик улыбается, он инстинктивно улыбнулся в ответ, точно зеркало.
А может, это мальчик был зеркалом — отражавшим доктора. Настолько пустой была его улыбка. Казалось, он не способен ни на какое горе.
Мальчик был по-настоящему, полностью пустым.
— А может, я всё-таки ещё помню.
Доктор с лягушачьим лицом взглянул на прозрачного мальчика с лёгким удивлением.
— Ваша память была «уничтожена» вместе с клетками мозга. «И скучные же вещи я говорю», — подумал доктор.
Но продолжил.
— Если уподобить человеческое тело компьютеру, ваш жёсткий диск был полностью сожжён. Если в мозге не осталось никаких данных, где же тогда хранятся эти воспоминания?
Почему-то доктор чувствовал, что ответ мальчика сметёт эту нелепую логику.
— Разве это не очевидно? — сказал пустой мальчик. — В моём сердце1.
Примечания
1. В японском 心(кокоро) это и сердце и душа.